— Полтора? — Он приоткрыл один глаз, менее панически. — Приемлемо, давай собираться.
Он встал, прошёл в ванную. Через несколько минут вышел собранный, протирая шею полотенцем. В этот момент зазвонил его телефон.
— Да, Паш, — сказал он, поднося трубку к уху, пока я упаковывала в пакет последнюю бутылку воды.
Он слушал, изредка вставляя «угу» и «ясно».
— Понял. К вечеру успеем приехать.
Он положил телефон.
— Нам везет. Автобус вчера заглох в Челябинске. Сегодня там весь день будут.
Я кивнула, продолжая собирать пакеты. Упаковала контейнер с бутербродами, фрукты. Посмотрела на себя — на мне всё ещё была его серая футболка и шорты.
— Мне бы переодеться, — сказала я.
— Вещи в шкафу, — махнул он рукой. — Только давай быстрее.
Я быстро открыла шкаф. На полке аккуратно лежали мои вещи — спортивные штаны и футболка, чистые и свежие. Он, оказывается, успел их постирать и высушить. Я переоделась.
Когда я вышла, он уже стоял у двери.
— Спасибо, — сказала я тихо. — За вещи.
Он лишь кивнул, беря пакеты с продуктами.
Мы вышли в подъезд. Воздух был тёплым, по-весеннему влажным, пахло землёй и травой. Он, не глядя, снял с вешалки свою тёмно-серую толстовку на молнии и протянул мне.
— На, накинь. А то все время мерзнешь.
— Откуда ты узнал?
— У меня есть глаза, тебе в плюс тридцать тоже холодно?
— Бывает.
Я надела толстовку. Она была лёгкой, почти невесомой, и пахла, конечно, им. Мы спустились к машине, припаркованной на асфальте, подсыхающем после ночного дождя.
Он открыл заднюю дверь, уложил все пакеты на сиденье, затем мы сели в машину.
— Поехали? — спросил он, глядя на дорогу.
— Поехали, — кивнула я.
Мы выехали на трассу. Солнце уже стояло высоко, слепило через лобовое стекло. Тишина в салоне была тёплой и спокойной.
Я смотрела на дорогу, убегающую вперед, и на его профиль — сосредоточенный, усталый.
— Откуда у тебя в Уфе квартира? — спросила я, потому что молчание начало давить на виски.
Он пару секунд молчал.
— От бабушки, — сказал он наконец, просто. — Осталась мне.
— И ты её не продал? — удивилась я. — Просто так стоит?
— Не хочу продавать. Я храню там воспоминания.
— Какие?
Он на мгновение задумался, глядя на дорогу.
— Табурет там старый. Я, когда маленький приезжал, на нём сидел, ноги до пола не доставали.
— И ты его не выбросил?
— А зачем выкидывать? — он посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнул лёгкий, почти невидимый вопрос: «Ты что, не понимаешь?». — Он никому не мешает. Пусть стоит.
Он резко отвернулся на дорогу, будто поймал себя на том, что показал слишком многое.
Меня накрыло неловкостью. Той самой, тупой и липкой, когда понимаешь, что ляпнула что-то не подумав. Я сама пользуюсь феном, который отец подарил мне пять лет назад, он до сих пор работает. И пусть он маленький, пусть не такой мощный, как новые модели, но он же сушит волосы. Я могу купить новый, но я не буду им пользоваться, я так и буду сушить волосы папиным подарком.
Он не хранит табурет. Он хранит того мальчика, у которого болтались ноги. Он хранит лето, запах бабушкиных пирогов, чувство, когда весь мир огромен, а ты такой маленький, что ноги не достают до пола.
— Часто ты к бабушке приезжал?
— Каждое лето.
— И что вы там делали? — спросила я, и сама удивилась своему любопытству. Но мне правда хотелось послушать.
— Мне всегда хотелось ей помогать, — сказал он, и я увидела, как он улыбается. — Она давала мне пакет самый лёгкий — с хлебом или с булкой. И говорила: «Неси, помощник». А сама несла всё остальное. И я надувался, будто тянул неподъёмную тяжесть, а она сзади шла и улыбалась.
Я слушала, не дыша, боялась спугнуть этот поток.
— А ещё дача у неё была, — продолжал он, и слова полились сами, будто он давно ждал, чтобы их выговорить. — Я там первый раз клубнику попробовал, с грядки. Она вскапывала картошку, а я сзади ходил и собирал.
Он помолчал, и я видела, как он смотрит в окно, но видит явно не дорогу.
— Потом мы целыми днями ягоды на варенье собирали. Малину, смородину, крыжовник. Я в кустах сидел, все руки в царапинах, а она мне сверху: «Маркуша, ниже нагнись, самые сладкие у земли прячутся».
В горле вдруг встал ком. Неожиданный, колючий и такой родной. Я закрыла глаза и увидела свою бабушку. Она тоже говорила «помощница моя», когда я, семилетняя, помогала ей собирать жучков с листьев картошки. А потом я стала подростком. Приезжала на выходные, садилась на её кухне с чаем и утыкалась в телефон. А она... она что-то рассказывала про соседок... про новую кастрюлю, а я мычала «угу» и листала ленту. Потом её не стало. А я осталась с этой кастрюлей, с её шалью на стуле и с дикой, рвущей душу на куски мыслью: я бы всё отдала, чтобы вернуться на ту кухню. Выключить этот чёртов телефон. Послушать. Просто послушать её.