Я кивнула и пошла в магазин. Взяла две бутылки воды и мармелад.
Он уже ждал, прислонившись к бамперу. Я протянула ему воду.
— Спасибо, — сказал он.
— Да не за что, я купила это на твои деньги. Так что тебе спасибо.
Мы снова поехали.
— Ты за что-то злишься на меня?
— Я не злюсь.
— Тогда что?
Я решилась задать тот самый вопрос, который вертелся у меня в голове последние несколько часов тихой езды.
— Мне просто интересно, — начала я осторожно, подбирая слова. — Ты притворялся всё это время добрым парнем? Хорошо относился ко мне. Зачем?
Он резко повернул голову, его брови поползли вверх от искреннего непонимания.
— Погоди, но я не притворялся...
— Тогда несмотря на мою «невыносимость» и «вечное нытьё», — я почти процитировала его вчерашние слова, и они прозвучали как пощёчина, — ты решил это всё терпеть и просто быть хорошим?
Он замер. Понимание наконец достигло его, медленно и необратимо, как лавина.
— Ты слышала, — прошептал он.
— Да, — сказала я. — И теперь не понимаю ничего. Что из этого было настоящим? Мог просто сказать мне как есть, хотя я не помню, чтобы хоть раз ныла.
Он резко свернул на обочину. Машина встала, подняв облако пыли. Он не глушил двигатель, просто сидел, сжав руль, и смотрел в пустое пространство за лобовым стеклом.
Марк резко вздохнул, отвёл взгляд и запустил руку в волосы.
— Это было... Это просто слова, Аля. Не воспринимай это близко к сердцу. Иногда надо сказать то, что от тебя ждут, чтобы избежать лишних вопросов. Особенно от Паши.
Он говорил быстро, уклончиво, словно закручивая новую ложь поверх старой.
— Каких вопросов? — не отступала я, чувствуя, как за его словами скрывается что-то большее.
— Неважно, — он махнул рукой, резко завёл машину и тронулся с места, не глядя на меня. — Забудь. Извини, я так не считаю. Всё. Тема закрыта.
И он включил музыку громче, чем обычно, явно показывая, что разговор окончен.
Мы проехали так ещё с полчаса, когда он вдруг, без единого слова, плавно свернул с трассы на идеальную грунтовую дорогу, ведущую к одинокой роще на холме. Машина покачивалась на неровностях и наконец остановилась на краю поляны, залитой полуденным солнцем. Он заглушил двигатель.
Марк открыл дверь и вышел. Его движения были чёткими, собранными, но в них чувствовалась какая-то стальная напряжённость. Он сделал несколько шагов по высокой траве, остановился спиной ко мне и зажмурился, подставив лицо солнцу.
Потом он обернулся. Ветер трепал его чёрные волосы. Солнечный свет выхватывал его профиль — идеальную линию скул, напряжённую челюсть. Он выглядел как герой из фильма — прекрасный, отстранённый и совершенно недосягаемый.
Его взгляд метнулся ко мне, сидящей в машине. Он просто смотрел. Я вышла и сделала шаг, потом другой, приближаясь к нему по ковру из ромашек и васильков.
Он не двигался, позволяя мне подойти. Когда я оказалась в двух шагах, он резко отвернулся, как будто не в силах больше выдерживать мой взгляд, и присел на корточки. Его пальцы сорвали одну ромашку. Потом другую. Он выбирал их тщательно, с какой-то почти болезненной внимательностью, обрывая стебли на одинаковой длине.
Марк встал. В его руках был букет из белоснежных ромашек. Он протянул его мне. Его пальцы на миг коснулись моих, когда я принимала цветы. Прикосновение было прохладным и обжигающим одновременно.
— Я не хотел тебя обидеть, — сказал он.
Он просто смотрел на меня. И в его обычно насмешливых или раздражённых глазах я увидела такую бездонную искренность, что у меня перехватило дыхание.
— Марк… — я прошептала его имя, и оно застряло у меня в горле.
— Я очень рад, что тогда ты опоздала на автобус.
Он произнёс это так тихо, что слова почти унесло ветром. А потом развернулся и пошёл к машине, оставив меня стоять с букетом у сердца, которое колотилось так, будто хотело вырваться и последовать за ним. Я пошла следом, опустилась на сиденье, всё ещё сжимая в руках букет. Марк завёл двигатель.
Он рад, что я опоздала.
Эти слова горели у меня внутри, как угли. Они сжигали остатки обиды, оставляя после себя лишь восторг и лёгкую, сладкую панику. Что теперь? Что это значит? Значит ли это, что всё это время… нет, это не так.
Мы выехали на трассу. Однообразный пейзаж поплыл за окном. Солнце, уже сместившееся к западу, слепило в боковое стекло.
Примерно через полтора часа после поля он наконец заговорил, не поворачивая головы:
— Голодна?
— Не очень, — честно ответила я.
— Всё равно поесть надо.