— Салют Швободе!
Феликс оторвался от бумаг и поднял голову: перед ним стоял человек, которого они с Патом встретили возле Управления. Тот самый — с перекошенным лицом и испорченными зубами, в клетчатых брюках клоуна. Мастер. Через минуту этот мастер сидел на стуле напротив Феликса и был отчего-то до крайности ему неприятен.
— Что это у вас с лицом? — не удержался Феликс.
— С детства. Неудачный исход. Хирург подпортил.
За весь день мастер был, пожалуй, самым неприятным посетителем. Феликс поднялся из-за стола и подошел к окну. На улице начиналась обычная вечерняя жизнь: устанавливали звучатель. Окно кабинета выходило на площадь, где сейчас вместе со звучателем устраивали помост для президента. У Феликса крутился в голове не законченный им мотивчик, и с каким-то тихим отчаянием он думал: “Наступит ли этому когда-нибудь конец или нет?”. Больше всего на свете он любил это время, когда еще почти светло и совершенно не ясно, что будет, когда стемнеет, когда все дневные дела завершены и можно предаться приятному ничегонеделанию, помечтать о предстоящем…
— Значит, так… — перебил мысли Феликса мастер. — Я едва не опоздал в цех, когда они его привели. Задал работу, как вы просили, подключил сторожа… — И мастер пересказал Феликсу весь день, проведенный с Лукой по его поручению. Весь день, не подозревая того, Лука находился под пристальным наблюдением добровольца, что исключало неожиданности. Но когда мастер перешел к описанию трагических событий на площади, Феликс насторожился: правда, была надежда, что Лука с мастером могли оказаться в них не втянутыми, а просто болтаться поблизости, но вскоре Феликс услышал: поведение Луки вышло из-под контроля! Не понимая, зачем Луке понадобилось привлекать к себе внимание, он прервал рассказ мастера:
— Этого достаточно.
— Можно идти? — спросил тот.
— Идите, — все так же глядя в окно, разрешил Феликс.
— А пропуск?
— Ах, да!.. — следователь с неохотой повернулся. Его рука механически потянулась к столу, к лежащей в его пустом верхнем ящике пачке пустых бланков. И замерла. — Да ну вас к дьяволу! — сказал Феликс. — Идите так!
— А с ним что будет? С этим Лукой?
— Что будет с Лукой? — переспросил Феликс и, по-прежнему избегая взгляда мастера, вновь отвернулся к окну. Теперь, после такого обширного инцидента, Лука, вероятнее всего, попадет к другому следователю, и тогда всплывет уже не зачинщик убийства на площади, нет, всплывет уже он, Феликс. Именно он не сумел взять с нарушителя подписку, отпустил, чем и вызвал весь этот кавардак. Феликс очень живо представил себе насмешливые глаза Пата, пересылку… С бесконечной тоской разглядывая площадь, он отметил, что помост для президента уже установили, уже начали стекаться к нему первые любопытные из числа тех, кто ничего не смог себе придумать на вечер, кроме этого помоста, на котором вскоре будет петь и кривляться новый президент района.
— Где он сейчас?
— Дома, — с готовностью ответил мастер.
— Откуда знаешь?
— Я проследил.
Отлично. Значит, он дома. Теперь лишь бы успеть подсунуть ему дичь покрупнее!.. Феликс мрачно улыбнулся и резко отвернулся от окна. Вот тут-то и упал с подоконника и разбился этот самый дурацкий горшок с этой самой дурацкой сиреневой плесенью, и его-то теперь, после ухода мастера, разглядывал следователь в своем кабинете.
Они любили друг друга, как молодые или как новобрачные. Силы, необходимые для такой любви, оба черпали из своего одиночества, неожиданно поладив — оба оказались одного поколения и почти одного возраста: женщину выдали непластифицированные ладони. Когда утихли первые порывы сближения, она спохватилась, вытащила и выбросила пластиковую трубку, и та прилипла к стене комнаты и теперь свешивалась, как перегоревшая лампочка. Лука ничего этого не видел. Он обливался сладким любовным потом, задыхаясь и шаря руками по полу, и ладони его рук не находили прохлады. Казалось Луке, что висел он в узком пространстве между сблизившимися потолком и полом, и этот полет длился вечно, всегда. Девки, которыми он обычно обходился, так любить не умели. В их опустошенные сердца проваливалось все, даже страсть. Поэтому любили не они, любил механизм, техника, запущенная однажды машина любви. Машина любить не умеет, она может только мять, крушить, терзать и губить, поэтому Лука никогда не удовлетворялся такой любовью, не понимал ее, не чувствовал, что именно его любят, а другого, возможно, никогда уже так любить не будут! В короткие мгновения, когда он успевал о чем-то думать, он думал о том, почему теперь так презирают баб? За что их ненавидят? “Это же фон, — думал он. — Земля, по которой мы все ходим, на которой происходит и сверкает все: слава, пошлость, гений, тщеславие, доброта, удача…”
— Ты устал? — спросила Ника.
— Нет, — ответил Лука, дотрагиваясь до ее виска: под пальцами билась тонкая нервная жилка. — У тебя грудь, как у девушки.
— Это парафин, — грустно призналась Ника. — Инъекция.
— Не делай больше этого, — попросил Лука.
— Я больше не буду, — пообещала Ника и потерлась виском о его плечо. Потом погладила ему лицо. Лука замычал.
— Что? — приподнялась она на локте.
— Губа, — признался он.
— Дай я посмотрю! — она залезла языком ему под верхнюю губу.
— М-м-м!.. Не здесь, нижняя. Нижняя разбита!
— Очень больно?
— Да как тебе сказать… Пожалуй, что нет.
Губа действительно больше не болела. Ничего больше не болело. Лука успокоился.
— А что это у тебя под глазом? Будто сосудик лопнул!.. — Ника погладила пальцем ему под глазом.
— Ника!
— Что?
— Поцелуй меня в глаз!
— Говорят, это нехорошо. Говорят, после этого ссорятся.
— А мы с тобой не будем. Мы не будем ссориться. Я тебя прошу… Понимаешь, я все время вижу какие-то пальцы…
— Где? Какие именно пальцы?
— Как только закрою глаза.
— Где ты их видишь?
— Вот тут, — Лука помахал рукой перед лицом.
— Ты перестал за собой следить, старичок! — грустно сказала Ника и двумя пальцами ущемила его кожу на подбородке. — Почему ты небрит?
— Не помню, — отозвался Лука.
“Чем же они отличаются? — думал Лука. — Эта и та — единственная? И если та — единственная, то кто же тогда эта? И зачем я с ней? И кто такой я? И кто она? Мы? Эта и та — единственная. И если та — единственная, то кто же тогда эта? И зачем она?” — Лука закрыл глаза. Появились пальцы.
— Ника, пальцы! — крикнул он.
Каждый раз, когда он был с любимой женщиной, он чувствовал себя маленьким и слабым. Для того чтобы ему помочь, не стоило труда сломать его или даже убить — он был слабый человек. И в то же самое время он был сильный человек — потому что для того, чтобы ему помочь, мало было его сломать, нужно было его убить. А теперь он и сам мог убить любого. Он вспомнил рецидивиста на площади: “Теперь ему у меня не отнять ни крошки славы!”. — И вдруг улыбнулся.
— Ты что? — спросила Ника.
— Знаешь, а ведь я тебя не люблю.
— Ну и что. Я тебя тоже.
— Я люблю другую.
— И я другого.
“Ну вот, — подумал он. — Она меня даже не любит. За это я должен… ее ненавидеть?”
— Ника, — позвал он.
— Да?
— Какой я?
— Ты?
— Каким ты меня видишь?
— Ты забавный! — она опять потерлась виском о его плечо.
— А у тебя до меня было много мужчин?