Затем ей представили новую Старшую лесных дев. Её звали Маири. На ней в момент представления не было ничего, помимо ободков, которые скрепляли длинные густые волосы вокруг стройного тонкого тела не хуже платья. Эструсса кланялась ей долго и глубоко, затем они обменялись обьятиями и разошлись по своим делам.
И тут она увидела Его.
От него исходило ощущение того, что он есть на самом деле: древнее, очень древнее существо, чьи глаза воочию видели такие давние мрачные времена, о которых все собравшиеся могли лишь догадываться.
Он стоял за их спинами, едва различимый на фоне однообразных стволов. И мерцал. Его лицо было черепом, похожим на лошадиный. Поверх накинут чёрный истлевший капюшон. Глаз как таковых не было. Только два ярких огонька в глубинах пустых глазниц.
Рук у него не было тоже. Вместо них под балахоном взымались вверх крючковатые палки, которыми он раздвигал кусты, чтобы освободить себе путь. Но двигался при этом он совершенно бесшумно.
Вот кого люди по-настоящему имели в виду, когда называли духень. Вот кого всегда боялись встретить в чаще леса. Он не злой. Но в нем не чувствовалось совершенно ничего, что могло бы импонировать человеку.
Моментом Эструсса подумала, что они могут быть в этом похожи. В ней тоже мало что от человека осталось.
Сильва его тоже заметил. Прекратил играть. Встал. Сказал что-то на своём, заставив утихнут гомон, царивший на поляне. Кто-то преклонил колено. Кто-то лишь склонил голову.
Но звенящая тишина и аромат благоговейного ужаса исходили от всех без исключения.
Даже Эструсса почувствовала волну первобытного страха перед чем-то неизведанным, странным. Пришлось преклонить колено, чтобы скрыть его внезапную дрожь.
Всебог вышел на поляну. Стал материальным, судя по тому, что подмял ногами траву. И либо уменьшился ростом, либо ей показалось из-за мерцания, что он выше рослого сильвана минимум на три головы.
Всех будто подменили. Даже прибожки сделались жутко тихими и покладистыми.
- Дар! - неожиданно и громогласно пронеслось над поляной. Эхо звучало отовсюду: в голове, в ушах, со всех сторон. Заставляло морщиться и украдкой пытаться закрыть ушы.
- Весенний дар! - повторил Всебог.
Сильва - напряжённо, как заметила Эструсса, и совершенно на неё не глядя - кивнул молодому фавну. Тот в сопровождении прибожков и нескольких фейри ненадолго скрылся из виду. Но быстро вернулся.
С ребёнком на руках.
Мальчику было не более пяти-шести весен. Судя по бахроме внизу одежды, представлявшей из себя старый картофельный мешок, отсутствии обуви и заляпанному грязью лицу, это либо потерявшийся в лесу ребёнок, либо подкидыш для лесных фейри, от которого хотели избавиться.
Но он все ещё оставался маленьким, сопливым кудрявым человеческим ребёнком. Юным, беззащитным и совершенно не заслужившим все последующее.
Глядя на то, как безвольно качается из стороны в сторону его голова, Эс поняла: вино с пряностями досталось и ему. Причём, вероятно, в очень больших количествах.
Сильва принял ребёнка из рук фавна, закрутил его в тканную накидку, спрятав под ней кудрявую голову, и протянул всебогу.
Тот не заставил себя долго ждать. Крючками-ветками вместо рук он взял подношение, свой дар, вцепился в него сильно, обвивая маленькое детское тело так, чтобы он ни в коем случае не упал. Лозы вцепились плотно. Они будто примотали ребёнка к всебогу. За руки, ноги, распластав того, будто на кресте.
Кое где на его плечах выступила кровь.
Веселье продолжилось. Несмотря на большую черную фигуру в капюшоне.
Всебог вёл себя тихо. Не присоединился ни к танцам. Ни к едокам за столом. Он стоял совершенно недвижимо и тихо, будто застывшая статуя. И все вроде бы стало как и до появления Всебога. По крайней мере, многие расслабились. Вино убывало со столов с двойной скоростью.