На площадке стоит Стёпа.
— Один зуб только остался. Шесть золотых вырвали…
— Скажи спасибо, что язык не вырвали.
— И деньги все забрали. На что мне товар теперь покупать?
— Займешь у кого-нибудь, — подсказываю я.
Я возвращаюсь в «свою» плацкарту. На моем месте сидит девушка со спящим ребенком. Она держит ребенка на руках, и поэтому мне, в общем-то, еще есть куда присесть. Не спрашивая разрешения, сажусь на край. Она немного двигается.
— Вам больно? — она пытается участвовать в моей судьбе.
— Нет, — отмахиваюсь я. — Ему, наверное, больнее.
— А он ушел в другой вагон. Вернее, его трое парней увели, — говорит она. — Они мимо проходили, и чем-то они там зацепились. Наверное, бить повели.
— Или зубы дергать, — усмехаюсь я.
Она не понимает моей шутки.
— Уссурийск! — вдруг орет проводник. — Стоянка пятнадцать минут!
Вагон начинает шевелиться, так как многие выходят на этой станции.
— Вы выходите? — спрашивает молодая мамаша.
— Нет, я до Владивостока.
— Это хорошо. Можно, я буду рядом с вами?
— Вам страшно?
— Да.
— Ну можно, — киваю я. — Отчего же нельзя?
Соседки встают, начинают готовиться к выходу. Поезд замедляет ход. Мамаша стоит с ребенком на руках, ждет, когда наши соседи достанут из багажного отделения свои манатки. Я смотрю на нее — впервые за все время пути — как на женщину. Она привлекательна.
Только я подумал о прекрасном, в этот момент поезд резко останавливается, и со второй полки в проход плацкарты падает мужское тело.
Мужик звонко бьется головой об стол, далее валится на пол и замирает без чувств.
— Готов, — комментирую ситуацию.
— Проводник, — орет соседка. — У вас тут мужчина головой с полки разбился!
Я только вознамерился было метнуться с жертве вагона, как поезд снова дёргается, и с третьей полки, только противоположной, вниз летит еще одно тело. Удар головой об стол еще звонче.
— Проводник, — орет соседка как ни в чем не бывало, будто это происходит с ней каждый день. — Идите скорее сюда! Тут уже двое разбились.
При этом она дергает из-под бездыханных тел свои сумки.
Убедившись, что поезд стоит, и что оставшиеся на полках пассажиры больше не будут сыпаться вниз, я беру за плечи верхнего. Он без сознания. Пытаюсь уложить его на нижнюю полку. Моя сумка мне мешает, и я снимаю ее, ставлю на стол. Укладываю тело, берусь за второго. За моей спиной двинулся поток людей на выход. Только взялся за плечи второго, как замечаю, что сумки нет. Оборачиваюсь — она мелькает уже ближе к выходу.
Ну что за люди. Помочь пострадавшим никто не желает, а вот сумку умыкнуть — это за милую душу.
Расталкиваю локтями людей, слышу вслед проклятия, кто-то даже успевает стукнуть меня по голове. Вырываюсь из поезда, и глотнув неожиданно чистого до приторности воздуха, бегу за своей сумкой, маячащей впереди.
— Женщина! Стойте! — кричу на ходу.
Она оборачивается. Это соседка. Которая только что ехала со мной.
— Это моя сумка!
Хватаю рукой сумку. Она не противится. Заискивающе улыбается:
— Ой, и правда… то-то думаю, у меня сумок меньше было…
У меня нет времени на разборки, и я просто возвращаюсь к своему вагону. Из него еще выходят люди. Выходит певец, который забавлял весь вагон своими блатными песнями и игрой на гитаре. В его руках сломанная гитара, обвязанная струнами. Её теперь только выкинуть. Он пьян в доску. Пропустив выходящих, прохожу к «своей» плацкарте. Тело, которое я поднимал, уже сидит на нижней полке и мотает головой. Второго нет. Мамашка с ребенком, воспользовавшись разрежением пространства, положила ребенка на полку, укрыв его своей курткой. Я присаживаюсь рядом.
Мимо, по проходу, идет Стёпа. За ним линейная милиция. Наряд. Трое. Слышу, он объясняет:
— Я только стал мочиться, как они меня…
— Где стал мочиться? — уточняет один из ментов.
— В тамбуре… — отвечает Стёпа.
— Мелкое хулиганство, — констатирует другой мент. — Будем составлять протокол…
— Какой протокол? — пытается возмущаться Стёпа. — Это же меня ограбили!
— Ну, ограбили — не ограбили, — говорит старший наряда. — Это еще разбираться надо. А мелкое хулиганство — на лицо!
Они уходят, теряются в глубине вагона. Упавший сосед громко блюёт на стол и поворачивается ко мне:
— Братан, есть что выпить?
— Убери за собой, потом поговорим.
— Ты знаешь, с кем разговариваешь, сынок? — сказано с вызовом, с неким намеком на какое-то, возможно криминальное, прошлое.