— Совсем вымотался бедолага. Натцу, проследи, чтоб хоть до кровати дошёл.
— Дойдёт, — отозвался Натцу, не отрываясь от своего чая, но в его глазах читалась лёгкая озабоченность. Он знал, что такое истощение — цена за сегодняшний день.
Агния смотрела, как Грей исчезает в коридоре, ведущем в жилые помещения штаба. В его уходе не было ни капли театральности или желания вызвать жалость. Была только простая, животная потребность в отдыхе, перед которой отступали даже его железная воля и статус. В буфете на несколько секунд воцарилась тишина, которую нарушил кто-то из старших:
— Ладно, народ. Босс отбыл. Кто постарше — за старшего. Все дела — по графику, но без шума. Дайте человеку выспаться.
Люди закивали, разговоры возобновились, но уже более приглушённо. Возникла негласная договорённость — беречь тишину вокруг его покоев. Агния сидела, перебирая в памяти весь этот долгий день: сальто и шкаф, смузи и школьный футбол, сломанное запястье на пристани и детский восторг от эклера, заботу о парке и эту бесконечную усталость в конце. И этот простой, человеческий уход ко сну стал последним, самым весомым мазком в портрете. Он не был небожителем. Он был смертельно уставшим семнадцатилетним парнем, который нёс груз, неподъёмный для большинства взрослых. И его последний приказ перед сном — «не трогать» — звучал не как каприз власти, а как мольба о пощаде, обращённая к миру, который он сам же и создал вокруг себя. И этот мир, в лице его людей, послушно затихал, давая своему уставшему совёнку наконец уснуть.
На следующее утро в буфете царила обычная утренняя суета, но атмосфера была светлее. Солнечные лучи падали на столы, и воздух пах кофе и свежей выпечкой. И тут Агния увидела Грея. Он сидел за своим столом в углу и быстро, почти наспех доедал тарелку овсянки с ягодами. На нём была не привычная тёмная одежда, а простые серые спортивные штаны и чёрная футболка. Волосы были слегка влажными, будто он только что вышел из душа. И самое главное — прислонённый к стулу стоял скейтборд, яркий, с наклейками, явно не новый, но ухоженный. Натцу сидел напротив, невозмутимо доедая омлет и читая что-то на планшете. Время от времени он бросал взгляд на торопящегося Грея.
— Не давись, — сказал он спокойно, не отрывая глаз от экрана. — Площадка никуда не денется. И если ты подавишься, мне придётся делать маневр Геймлиха, а я сегодня в белой рубашке. Неудобно.
Грей лишь фыркнул в ответ, но жевать стал чуть медленнее.
— Она новая. Там покрытие... должны были вчера закончить. Хочу проверить, — пробормотал он с набитым ртом, и в его глазах горел неподдельный, живой интерес. Не стратегический, не деловой, а чисто личный. Как у мальчишки, которого ждёт новый аттракцион.
— Знаю, что новая, — вздохнул Натцу. — И знаю, что ты её спонсировал. И знаю, что строители отчитались, что всё готово. Мир не рухнет, если ты приедешь на час позже и с полным желудком.
Грей допил свой сок, отодвинул тарелку и встал, хватаясь за скейт.
— Желудок полный. Всё в порядке. Я к обеду.
— В шлеме? — без надежды уточнил Натцу.
— Гипотетически, — уже на ходу бросил Грей, и на его лице промелькнула та самая, хитрая улыбка «совёнка», которая появлялась, когда он собирался сделать что-то слегка безрассудное, но очень для себя желанное.
Он ловко перехватил скейт, кивнул на прощание Натцу и, проходя мимо стойки, успел схватить яблоко, которое с улыбкой протянула тётя Зоря.
— На перекус, сорванец! И голову береги!
— Постараюсь! — отозвался он уже из коридора, и вскоре за дверью послышался отдаляющийся стук колёс по кафельному полу.
Натцу покачал головой и наконец отложил планшет.
— Каждый раз как в первый раз, — пробормотал он, но в его голосе не было раздражения, лишь привычная, смиренная забота.
Агния, наблюдавшая за этой сценой, не могла не улыбнуться. После вчерашней опустошающей усталости сегодняшнее утро показало Грея с новой стороны — не как человека, сбрасывающего груз, а как человека, жадно хватающегося за крохи собственной, простой радости. Скейт-площадка. Яблоко на ходу. Нетерпение ребёнка перед новой игрушкой. Это был важный штрих. Он не просто «отдыхал» в редкие моменты затишья. Он активно, с энергией и азартом, вгрызался в эти моменты, выжимая из них всё, что мог. Потому что знал, что они скоро закончатся, и снова придётся быть тем, кем он был вчера на пристани — боссом с холодными глазами и железной хваткой. И Агния понимала: его сила была не только в умении носить «костюм». Она была и в этом умении так яростно, так по-детски непосредственно быть самим собой, когда для этого выдавалась хоть малейшая возможность. И это, возможно, было самым необъяснимым и самым притягательным в нём. Ближе к 9:30 дверь в буфет распахнулась, и на пороге появился Грей. Дыхание его было слегка учащённым, от сырого утреннего воздуха щёки горели румянцем. Но больше всего бросались в глаза другие детали. Его ладони, особенно у основания больших пальцев и на костяшках, были исцарапаны в кровь, присыпаны мелкой гравийной пылью. На лбу красовался свежий, красно-лиловый синяк размером с грецкий орех — явно от неудачного столкновения с асфальтом или перилами. А на его лице сияла самая широкая, самая беззаботная и абсолютно счастливая улыбка, которую Агния видела за всё время. Он был похож на сорванца, вернувшегося с самой удачной в мире авантюры. Натцу, увидев его, издал долгий, многострадальный стон.