— Всё, спектакль «Гипотетический цирк» окончен. Держи, — он сунул Грею в руку леденец из кармана халата. — От шока.
Грей автоматически взял леденец, даже не взглянув на него, не прерывая зрительного контакта с Агнией. Наконец он тихо произнёс, и его голос, уже без наигранной суровости, звучал немного сипло:
— Ну, что скажешь, новенькая? Соответствую легендам?
В его вопросе была не насмешка, а странная, почти болезненная искренность. Как будто он и сам хотел знать ответ. Как будто роль, которую он вынужден был играть, весила на нём тоннами, и в этот нелепый момент он позволил краешку своей настоящей, непоказной усталости выглянуть наружу. Агния открыла рот, но слова застряли в горле. Все её подготовленные речи, полные презрения и вызова, растворились, столкнувшись с этим взглядом «совёнка» с пластырем-Пикачу на лбу. Она ненавидела мафию. Ненавидела насилие и власть, построенную на страхе. Но как ненавидеть это? Как ненавидеть уставшего мальчишку, который разбил голову о шкаф, делая сальто? Её ненависть, готовая к бою с титаном, вдруг зависла в пустоте, не находя цели. И это ощущение было страшнее, чем любая ярость. Грей неловко развернул леденец, сунул его в рот и тут же скривился, как от лимона. Щека, на которую скатывалась до этого кровь, теперь вздулась от круглой конфеты.
— Мята? — недовольно процедил он, чмокнув языком. Голос стал еще более глухим и сиплым из-за леденца. — Натцу, у тебя в этой сумке, кажется, есть все вкусы на свете. А ты всегда выбираешь самый отвратительный.
Но при этом он не выплюнул конфету. Он продолжил ее рассасывать, лишь изредка морщась, как ребенок, которого заставили пить горькое лекарство. Этот маленький, совершенно бытовой актер — терпеливое съедание нелюбимой мяты — казался Агнии еще более необъяснимым, чем сальто и шкаф. Он же босс. Мог бы приказать принести клубничный. Или шоколадный. Или выбросить эту мяту к чертям. Но он просто ворчал, сидя с пластырем, и ел. Натцу, убирая аптечку, лишь хмыкнул:
— Мята очищает сознание. А тебе, после таких гипотетических упражнений, это не помешает. Может, до следующих сальто мозги прочистятся.
— Они и так прочищены, — буркнул Грей, но в его тоне не было злости. Была привычная, уставшая риторика старого спора. Он снова перевел взгляд на Агнию, и его большой, совиный взгляд, казалось, изучал каждый ее микровыражение. — Ты все еще не сказала ни слова. Я так пугаю, даже в таком виде?
Он указал пальцем на себя, на свой «гипотетический» лоб с Пикачу. Уголок его рта дрогнул — не то, чтобы в улыбке, скорее в попытке самоиронии, которая давалась ему с видимым трудом. Агния чувствовала, как почва уходит из-под ног. Вся ее решимость, все тщательно собранные факты о его жестокости, о его власти, разбивались о простую, невероятную реальность: самый опасный человек в городе сидел перед ней с дурацким пластырем и ел нелюбимый мятный леденец, потому что его друг-врач дал ему именно такой. И он терпел это.
— Вы… — начала она, и голос прозвучал хрипло. Она сглотнула. — Вы не похожи на того, о ком я слышала.
Грей замер на секунду, переставая двигать леденцом за щекой. Его взгляд стал чуть острее, чуть глубже. Детская растерянность отступила, обнажив слой усталой, тяжелой мысли.
— А на кого похож? — спросил он тихо.
— На человека, который… который разбил голову о шкаф, — выпалила Агния, не успев подумать.
Наступила тишина. Натцу прикрыл глаза, как будто молился о терпении. Грей несколько секунд просто смотрел на нее. Потом он медленно, с некоторым усилием, поднял руку и провел пальцами по пластырю.