И в центре этого сладкого арсенала — не торт, а гигантский каравай домашнего хлеба, который тётя Зоря испекла тайком, по старинному рецепту. «Чтобы сыт был, а не только сладким баловался», — приговаривала она, смазывая верхушку маслом.
Команда «Железный конь».
В закрытом внутреннем дворике, куда даже дневной свет попадал с трудом, кипела своя работа. Боцман, Лев и Шериф возились вокруг мотоцикла. Чёрный, матовый «кафе-рейсер» уже стоял на подножке, но они доводили его до идеала. Боцман, красный от напряжения, начищал уже и без того сияющую хромированную выхлопную трубу до зеркального блеска. Лев сверялся с планшетом, проверяя наличие всех документов: ПТС, страховка, сервисная книжка — всё было упаковано в чёрную кожаную папку. Шериф, молча и методично, раскладывал рядом полный комплект экипировки: чёрный шлем с матовым покрытием, такую же чёрную, но со вставками из дышащей мембраны, куртку, перчатки, защиту коленей и локтей. Всё — высшего качества, всё — строгое, функциональное, без единой лишней яркой детали. Ключи — два дубликата, на простом, но прочном стальном брелоке в виде стилизованного обсидиана.
Команда «Атмосфера».
Этим занимались, в основном, молодые сотрудники и те, чьи руки не были заняты в других операциях. Под тихим руководством Агнии и приглядом Марка («Крота»), который, казалось, впервые за месяц не дрожал от страха, а сосредоточенно делал дело, они украшали пространство. Не было ни глупых бумажных гирлянд, ни воздушных шаров. Вместо этого в стратегических точках — на ресепшене, у входа в буфет, на стойке охраны — появлялись небольшие, стильные композиции из черных и темно-серых камней (настоящий обсидиан, конечно), веток сухого дерева и единственного яркого акцента — красных ягод кизила или рябины. На большом экране в холле, который обычно показывал карты и схемы, тихо запустили слайд-шоу. Но не с фотографиями Грея (это было бы смертельным оскорблением), а с абстрактными, медленно меняющимися кадрами: рассвет над городом, море, пустая дорога, уходящая вдаль, крупный план шестерёнок старого, но исправного механизма. Никаких лиц. Только символы свободы, пути и сложной, точной работы. Даже у тёти Кати на ларьке на рынке, как потом выяснилось, появилась маленькая, почти незаметная табличка: «Сегодня — только сладкое настроение». Всё делалось быстро, тихо, с полуслова. Люди переглядывались, улыбаясь уголками губ, передавая друг другу инструменты или коробки. Было ощущение слаженного, хорошо отрепетированного штурма, только целью было не захватить что-то, а подарить. К семи утра, когда первые лучи солнца окончательно прогнали ночную синеву, подготовка была завершена. Штаб преобразился. Он не был праздничным в привычном смысле. Он стал… другим. Более тёплым, более личным. В нём чувствовалось огромное, невысказанное «спасибо». Все рассеялись по своим местам, сделав вид, что заняты обычными утренними делами. Но каждый косился на часы и прислушивался к звукам из коридора, ведущего к покоям Грея. Ожидание висело в воздухе, густое и сладкое, как запах свежеиспечённого хлеба, смешанный с ароматом шоколада. Всё было готово. Оставалось только дождаться, когда проснётся тот, ради кого весь этот тихий переполох и затевался. Грей проснулся не от будильника, а от давящей, непривычной тишины. В его подкорке, настроенной на постоянный фоновый гул штаба — шаги, приглушённые голоса, гудение техники, — эта тишина прозвучала громче любого взрыва. Инстинкт сработал мгновенно. Он сорвался с кровати, на автомате надел то, что лежало рядом — чёрные тренировочные штаны и футболку, и беззвучно вышел из комнаты. Коридор был пуст и неестественно чист. Он двинулся к главному холлу, шаги беззвучные, тело собранное в тугую пружину, готовое к любой угрозе. Но вместо угрозы его встретило... это. Он замер на пороге. Его мозг, мгновенно анализирующий обстановку, на секунду дал сбой. Прямо перед ним, на обычно пустом длинном столе, возвышался стратегический запас сладостей, знакомых до боли. Клубничные трюфели в золотой бумаге. Мармелад. Вафельные трубочки. И этот каравай... Он узнал его. Это был рецепт его детства, который готовила мама, прежде чем... Он резко отвёл взгляд. Его глаза, холодные и настороженные, скользнули по сдержанным, почти милитаризованным украшениям из камней и веток. Они остановились на большом экране, где медленно плыла картина рассвета над пустой дорогой. Абстракция. Символика. Кто-то очень хорошо подумал. И тогда он услышал тихий, сдержанный гул — не снаружи, а из внутреннего дворика, куда выходили окна холла. Он подошёл к окну. Во дворе, залитом утренним солнцем, стоял Он. Чёрный, матовый, дышащий сдержанной мощью и изящной простотой. Кафе-рейсер. Рядом, как по стойке «смирно», — полный комплект экипировки и чёрная папка с документами. Маска ледяного, готового к бою босса дала первую трещину. Губы Грея плотно сжались, брови сдвинулись. Не гнев. Глубокое, ошеломлённое недоумение. Он резко развернулся и направился к выходу во двор. Дверь открылась беззвучно. Несколько человек, случайно оказавшихся в холле (Боцман, делающий вид, что проверяет проводку, Агния, будто бы сверяющая что-то на планшете, тётя Зоря, несущая поднос), замерли, затаив дыхание. Грей вышел во двор. Его взгляд не отрывался от мотоцикла. Он подошёл медленно, почти нерешительно. Протянул руку и коснулся бензобака — прохладного, матового, идеально гладкого. Потом провёл пальцами по шву на сиденье. Качество. Никакого дешёвого блеска. Всё так, как он любил. Он увидел ключи на брелоке-обсидиане. Взял их. Металл был холодным и тяжёлым. Потом он открыл папку. Бегло пробежался глазами по документам. Всё чисто. Всё легально. Продумано до мелочей. Даже страховка оформлена не на его основное имя. Тишина вокруг была звенящей. Все ждали взрыва. Ждали его яростного: «Что за бред? На что тратились? Мне это не нужно!» Но взрыва не последовало. Грей закрыл папку, положил её обратно. Повернулся и посмотрел на собравшихся в дверях. Его лицо было непроницаемым, но в глазах бушевала буря. Он видел их: Натцу, стоящего чуть в стороне со скрещенными руками, Боцмана, который уже не мог скрыть ухмылки, тётю Зорю, смахивающую соринку с фартука, Агнию, замершую с планшетом у груди. И десятки других лиц, выглядывающих из окон, из-за углов. Он сделал глубокий вдох, как перед сложным прыжком.