— Я уезжаю. На неопределённое время. На связь выйду. Срочное — Шерифу.
— Куда? — спросил Натцу, хотя прекрасно знал ответ.
— Гипотетически проверять, как работает двигатель внутреннего сгорания на открытой дороге, — ответил Грей, и его глаза засверкали чистейшим, неподдельным озорством. Он повернулся и вышел, а его шаги по коридору отдавались быстрым, нетерпеливым стуком.
Через несколько минут со двора донёсся низкий, уверенный рокот мотора, переходящий в упругий, набирающий обороты гул. Звук удалялся, пока не растворился в городском шуме. Он исчез на весь оставшийся день. Не отвечал на звонки (кроме одного, от Натцу, на который буркнул: «Жив-здоров, отстань»). Для человека, чья жизнь была расписана по минутам, это был немыслимый поступок. Абсолютная, безответственная свобода. Он вернулся уже глубоким вечером. Его чёрная куртка была покрыта слоем дорожной пыли и мошек. Шлем он нёс в руке, волосы были взъерошены ветром, а на лице, под слоем усталости, горело такое глубокое, безмятежное удовлетворение, которого не видели, кажется, никогда.
— Как? — только и спросил Натцу, встретив его у входа.
— Он поёт, — просто сказал Грей, и его голос был сиплым от ветра и, возможно, от долгого, безудержного смеха где-то на пустой загородной трассе. — И шепчет. И кричит. Всё сразу. — Он потёр щёку, где защита шлема оставила лёгкую отметину. — Я на север доезжал, до тех озёр. Там дорога… идеальная.
Он не стал рассказывать подробностей. Не нужно было. Всё было написано на его лице: скорость, ветер, рёв мотора, растворявший в себе все мысли о долгах, опасностях и власти. Чистое, немыслимое для него ощущение полёта. Позже, когда он уже сидел в своём кабинете, разбирая накопившиеся бумаги, он был другим. Усталость была приятной, физической, а не выматывающей душу. И даже когда он ворчал на отчёт о неудачной поставке, в его ворчании не было прежней гнетущей тяжести. Был лишь лёгкий, деловой раздражение. Тётя Зоря, принеся ему вечерний чай, положила рядом две шоколадные плитки.
— На восстановление сил, гонщик.
Он взглянул на шоколад, потом на неё, и снова на его лице появилась та самая, редкая, мягкая улыбка.
— Спасибо, тёть Зорь.
С этого дня мотоцикл стал его тайным, а потом и не очень тайным, оружием против давления вселенной. Несколько часов свободы, купленные ценой сгоревшего бензина и пыли на куртке. И все в штабе понимали: если босс исчез, а со двора доносится рокот мотора — значит, скоро он вернётся немного более живым, немного более терпеливым и с тем самым светом в глазах, который напоминал, что под всеми слоями ответственности всё ещё бьётся сердце восемнадцатилетнего парня, обретшего наконец свою форму полёта.
Тот день начинался как любой другой. В буфете пахло тушёной говядиной с грибами и свежим хлебом. Грей сидел за своим столом, спокойно доедая порцию, обсуждая с Натцу планы на следующую неделю. Агния в нескольких метрах от них смеялась над шуткой одного из аналитиков. Было тепло, уютно, почти по-домашнему. Идиллию разорвал оглушительный стук распахнутой двери. В буфет ворвался Семён, один из младших оперативников из отдела логистики, обычно невозмутимый. Сейчас его лицо было землистым, волосы всклокочены, а дыхание сбивалось от быстрого бега. Он, не обращая внимания на общую тишину, которая воцарилась за секунду, прямиком направился к Грею.
— Босс… — он попытался отдышаться, опершись руками о стол, чуть не задев тарелку Грея. — Корабли… «Нептун» и «Волна»… они не пришли.
Грей медленно положил ложку. Вся расслабленность мгновенно испарилась с его лица, как будто её и не было.
— Уточни. Не пришли куда? В порт?
— Нет. Их нет. Должны были быть на точке сбора в 04:00 для конвоя. Не вышли на связь в 05:00. Мы ждали до обеда, думали, задержка из-за погоды… — Семён говорил быстро, сбивчиво, размахивая руками. — Но там ясно! И связи нет! Ни маячков, ни радиоответа. Они просто… исчезли. Где они, чёрт возьми, мы не знаем!
Последнюю фразу он почти выкрикнул, и в его голосе прозвучала отчаянная, животная тревога. На этих двух кораблях был не просто товар. Там была крупнейшая за последнее время партия — оружие, электроника, сырьё для полулегальных лабораторий. И, что важнее, там были люди. Опытные моряки, проверенные ребята из охраны. Тишина в буфете стала гробовой. Звон ложки, упавшей на пол, прозвучал как выстрел. Все смотрели на Грея. Он не вскочил. Не закричал. Он отодвинул тарелку с недоеденным обедом и медленно поднялся. Его лицо было подобно маске из полированного льда. Только глаза — тёмные, бездонные — горели холодным, ясным пламенем. В них не было ни паники, ни гнева. Была только стремительная, всепоглощающая концентрация.