— Ты, — начал он, и его голос, тихий и дрожащий от сдержанной ярости, был страшнее любого крика. — Ты конченный, безнадёжный, сумасшедший идиот.
Он остановился в двух шагах, его глаза, обычно усталые и насмешливые, пылали.
— Один! Один, блин, поехал! В самое пекло! Я тебе что, сцуко, декорация?! Я тебе для того пластыри клею и микстуры развожу, чтобы ты потом так, в одиночку, на геройство пускался?! У тебя две тысячи человек! Армия! А ты как последний… как последний самоубийца!
Грей молчал. Принимал. Каждое слово било точно в цель, потому что было правдой.
— И этот твой «план»! — Натцу размахивал руками, тыча пальцем в сторону догорающих обломков. — Взорвать всех! Хладнокровно, расчётливо! Ты понимаешь, что ты сделал? Ты понимаешь, каким монстром ты сейчас выглядишь не только для них, — он махнул в сторону вражеского лагеря, — но и для наших?!
Он сделал шаг ближе, и теперь в его ярости пробивалась неподдельная, животная боль.
— Я тебя растил, Грей. Не дал сломаться, когда тебе было пятнадцать и ты ночами не спал от кошмаров. Я учил тебя, что сила — не в том, чтобы быть самым жестоким. А в том, чтобы быть умнее. А ты что? Ты решил, что можешь просто взять и стать… стать машиной для убийств? Без сердца? Без совести? Ты думаешь, так держать власть получится? Ты думаешь, они теперь тебя бояться будут больше? Да они теперь тебя… они теперь смотреть на тебя нормально не смогут!
Грей опустил взгляд. На камнях у его ног лежал осколок бутылки, сверкающий в утреннем свете. Он смотрел на него, слушая. Всё, что говорил Натцу, он уже сказал себе сам. И всё же…
— Они были бы живы, — тихо сказал Натцу, и его голос внезапно сломался. Он имел в виду своих, погибших на том катере. — Возможно. Если бы ты не полез сюда один, как камикадзе. Если бы действовал командой. А так… ты их убил дважды. Сначала они погибли из-за предательства. А теперь… теперь их смерть стала просто тактическим ходом в твоей гениальной, бесчеловечной схеме.
Он выдохнул, и казалось, с этим выдохом из него вышла вся ярость, оставив только горькую, бесконечную усталость и разочарование.
— И самое ужасное, — прошептал он, — что ты победил. И теперь все будут считать, что такой путь — правильный. И ты… ты сам начнёшь в это верить.
Грей поднял голову. Его лицо было бледным, под глазами — тёмные круги. Он посмотрел на Натцу, и в его глазах не было оправдания. Только та же пустота.
— Ты прав, — произнёс он хрипло. — Во всём прав. Я — монстр. И да, они теперь будут бояться. И да, это, возможно, единственный язык, который они понимают. — Он паузу, глотая ком в горле. — Но если бы я не пошёл один… если бы повёл сюда наших… погибло бы в десять раз больше. И это была бы моя вина. А так… вина только моя. Я её несу. Один.
Он посмотрел туда, где его люди — уже освобождённые, живые — грузили ящики обратно на «Нептун». Где другие, с потемневшими лицами, искали и складывали в ряд тела своих погибших товарищей.
— Они выжили потому, что я пришёл один. Потому что я поставил на кон себя. И выиграл. Жестоко. Подло. Монструозно. Но выиграл. И теперь они могут ненавидеть меня или бояться. Но они — живы. И «Обсидиан» — цел. А враг… у врага теперь есть о чём подумать.
Натцу смотрел на него, и гнев в его глазах постепенно угасал, сменяясь тем же леденящим пониманием, которое было у Грея. Пониманием цены. Пониманием того, что тот мальчик, которого он когда-то отпаивал чаем после ночных кошмаров, навсегда остался там, в прошлом. А здесь, на этом берегу, стоял его результат. Победитель. И палач. В одном лице.