— Я не могу тебя защитить от тебя самого, Грей, — тихо сказал Натцу. — Никакими лекарствами.
— Я знаю, — так же тихо ответил Грей. — И мне не нужно, чтобы ты меня защищал. Мне нужно, чтобы ты был здесь. Чтобы напоминал. Даже если я буду ненавидеть тебя за эти напоминания.
Он повернулся и пошёл в сторону кораблей, к своим людям, к грузу, к долгу. Его спина была прямой, но плечи несли невидимый груз, тяжелее любого ящика с оружием. Натцу остался стоять на берегу, глядя ему вслед. Рассвет окончательно разгорался, но он не чувствовал его тепла. Только холодную, тоскливую пустоту там, где раньше была хоть какая-то надежда. Война была выиграна. Но что-то важное, что-то хрупкое и человечное, в этом бою было безвозвратно потеряно. И он, врач, не знал, как это вылечить. Натцу, глядя на уходящую спину Грея, вздохнул так глубоко, словно пытался выдохнуть из себя всю эту ночь. Он понимал. Самые тяжёлые часы для Грея были ещё впереди. Не в схватке, не в планировании мести, а в холодном свете дня, который наступал прямо сейчас. Вскрытие. Они вернулись в штаб с телами. Не всех — некоторых так и не нашли. Тех, что нашли, доставили в морг, устроенный в подвале медблока. Грей был там. Не как наблюдатель, а как обязанный присутствовать. Он стоял у стены, руки в карманах, лицо — белая, неподвижная маска, пока Натцу и его помощники проводили процедуру. Он не отворачивался, когда Натцу называл причину смерти: «огнестрельное ранение в голову», «множественные осколочные ранения», «утопление после ранения». Грей кивал. Каждый «вывод» был для него не медицинским термином, а гвоздём в крышку собственной вины. Он смотрел на руки своих бывших сотрудников — у одного на внутренней стороне запястья была татуировка имени дочки, у другого — старый шрам от ножа, полученный в драке за Грея пять лет назад. Он всё запоминал. Сообщение. Потом поездки. Он не отправлял никого другого. Это был его долг. Его крест. Он приходил в квартиры, в частные дома на окраинах. Звонил в двери. Его встречали по-разному: молчаливым ужасом, истерикой, тихим, обречённым «я знала», а однажды — попыткой ударить его кулаком по лицу (он даже не уклонился). Он говорил коротко, без прикрас. «Ваш муж (сын, брат) погиб при выполнении задания. Он проявил мужество. Мы сделаем всё, чтобы те, кто виновен, ответили. Все обязательства перед вашей семьёй организация выполнит». Он оставлял конверты с деньгами, номера телефонов для связи (Натцу, Льва). И уходил, оставляя за дверями сломанные миры. В машине он иногда сидел по несколько минут, уставившись в одну точку, прежде чем завести двигатель и ехать к следующему адресу. Он помнил имена всех жён, всех матерей, всех детей. И день рождения той девочки, чьё имя было вытатуировано на руке её отца. Похороны. Организовали их быстро и с достоинством, на отдалённом, но ухоженном кладбище, где уже был свой уголок «Обсидиана». Церемония была строгой, без пафоса. Грей стоял в первом ряду, в том же чёрном костюме, в котором хоронил своего отца много лет назад. Он не плакал. Даже не хмурился. Его лицо было абсолютно пустым, словно высеченным из мрамора. Он отдавал честь каждому гробу, опускающемуся в землю. Бросал горсть земли. Стоял, пока не заканчивалась последняя молитва или прощальные слова товарищей. После, когда все расходились, он ещё долго оставался на кладбище один, глядя на свежие холмики. Натцу, наблюдавший издалека, видел, как его плечи наконец дрогнули — не от рыданий, а от одного, тяжелого, судорожного вздоха, который, казалось, выворачивал всё нутро. Поздно вечером Грей вернулся в свой кабинет. Тишина здесь была оглушительной, ведь в ушах до сих пор стоял гул — от взрывов, от плача, от похоронного салюта. На столе аккуратными стопками лежали папки с отчетами о компенсациях, счета от ритуальных агентств, списки семей. И, как маленькая насмешка над всем этим адским порядком, — детская открытка от тёти Зори с корявым солнышком. Он не подошел к столу. Он уперся лбом в холодное стекло окна, за которым темнел город — тот самый город, который он считал своим и который сегодня стоил ему стольких жизней. И тут его накрыло. Не яростью, не холодным расчетом. Его накрыло всем. Не абстрактным чувством вины, а конкретными, живыми, невыносимыми образами. Шрам на руке того парня с «Волны», который однажды в драке заслонил его собой, когда Грею было пятнадцать. Больше он этого не сделает. Звук голоса в телефонной трубке сегодня утром: «Он говорил, вы всегда всех вывозите...» и тихий, безнадежный всхлип. Взгляд жены другого, полный не ненависти, а такого недоумения и усталости, что от него хотелось провалиться сквозь землю. И самое страшное — лица его людей сегодня на кладбище. Они смотрели на него не со страхом перед монстром. Они смотрели с ожиданием. С надеждой, что он все исправит. Что он — их якорь. А внутри у него была одна сплошная, кричащая пустота и боль. Он не стал бесчувственной машиной. Именно поэтому ему было так невыносимо тяжело. Машине не больно. Ему — больно до тошноты, до спазмов в горле, до дрожи в коленях, которую он сдерживал из последних сил. Он сжался, обхватив себя руками, как будто мог удержать внутри эту чудовищную, разрывающую тяжесть. Слез не было. Казалось, все соки, вся влага из него выжигалась этим днем. Остался только сухой, беспощадный жар стыда и ответственности. Дверь тихо открылась. Вошел Натцу с тарелкой. Увидел его у окна — этого «совенка», который пытался свернуться в клубок, чтобы спрятаться от собственной шкуры, в которую был заключен. Натцу молча поставил еду на стол, подошел и просто положил свою тяжелую, теплую ладонь ему на затылок, как делал иногда, когда Грей был маленьким и не мог уснуть после кошмаров.