— Я не могу... Я не могу это просто отключить, Натцу, — выдохнул Грей, и его голос прозвучал сдавленно, по-детски беспомощно. — Я все помню. Я всех вижу. И от этого... нет воздуха.
— Я знаю, — очень тихо сказал Натцу. Он не говорил «все будет хорошо». Он знал, что не будет. — Ты никогда не умел отключать. Поэтому ты и есть ты. И поэтому они до сих пор за тобой идут.
— А что, если... что, если я не вывезу? — прошептал Грей, впервые озвучив самый страшный страх. Не страх смерти, а страх не справиться с грузом живых и мертвых. — Что, если этот груз... он меня просто сломает?
— Тогда мы тебя соберем, — без колебаний ответил Натцу. — Я, тётя Зоря, Боцман, даже эта упрямая Агния. По кусочкам. Как тот твой мотоцикл. Потому что ты нам нужен не железный. Ты нам нужен живой. Даже если живой — значит, с дырой внутри, которую ничем не залатать.
Грей медленно выпрямился. Его лицо в отражении стекла было измученным, тени под глазами — фиолетовыми. Но в этих огромных, усталых глазах снова появилась точка опоры. Не в бесчувствии, а в этом простом, нелепом факте: он не один. Его боль видят. Его слабость — не осуждают, а принимают как часть той цены, которую он платит за всех них. Он глубоко вздохнул, повернулся и сел за стол. Не к папкам с отчетами. Сначала — к тарелке с супом, который приготовила тётя Зоря. Он взял ложку. Рука дрогнула, но он заставил ее быть твердой. Поднес ко рту. Проглотил. Это был не ужин. Это был акт воли. Решение продолжать.
— Завтра, — сказал он, глядя на ложку, — нужно будет проверить, как там дети у Марченко устроились в новую школу. И договориться о постоянном враче для матери Иванова.
— Уже делаю, — кивнул Натцу.
— И... — Грей поднял на него взгляд. — И, может, в субботу... если все будет спокойно... мы съездим на ту трассу у озера. На час. Мне нужно... просто прокатиться.
В его голосе не было побега. Была просьба о передышке. О том, чтобы вновь почувствовать ветер, а не тяжесть. Не чтобы забыть, а чтобы набраться сил — помнить и нести дальше. Натцу увидел в его взгляде не сломленного монстра и не ушедшего в себя мальчика. Он увидел Грея. Того самого сложного, ранимого, невероятно сильного человека, который, даже сгибаясь под непосильной ношей, находил в себе силы сделать еще один шаг. Не потому, что стал железным. А потому что его «железо» было сплавлено из боли, долга и той самой, хрупкой человечности, которую он отчаянно защищал в себе. Ради них. И, может быть, по капле, ради себя самого.
Прошло несколько недель. Время, казалось, текло странно — то сжимаясь в тугой, болезненный узел дней сразу после похорон, то растягиваясь в долгие, серые будни. Горе не ушло. Оно впиталось в стены штаба, стало частью воздуха, которым дышали. Но с ним научились существовать. В буфете больше не было прежнего громкого смеха. Разговоры велись тихие, с частыми паузами. Но зато люди стали чаще сидеть вместе, не разбегаясь по углам. Кто-то молча клал рядом с коллегой, потерявшим напарника, лишнюю булочку. Кто-то помогал донести тяжёлый поднос. Тётя Зоря теперь всегда оставляла на столе большую банту имбирного чая с мёдом — «от тоски», как она говорила. Сами похороны отгремели, но ритуалы поминовения продолжались. По вечерам, у поста №3, где висела старая, немного наивная мемориальная доска с именами всех, кто погиб за «Обсидиан», кто-то всегда зажигал свечу. Иногда это был Боцман, который стоял там, тяжело дыша и сжимая кулаки. Иногда — тихий техник, чьего друга не стало. Как-то раз Агния увидела там самого Грея. Он не молился, просто стоял, положив ладонь на холодный камень, где были выбиты новые имена. Потом взял с полки рядом запасную свечу, зажёг от другой и поставил свою. Ни слова. Ушёл. Но с того дня его свеча там горела каждый вечер, ровно до полуночи. Работа стала своеобразной терапией. Восстановление «Нептуна» и «Волны» (теперь их в шутку называли «Призраками») шло полным ходом. Люди трудились в порту с каким-то особенным, молчаливым усердием. Каждый заклёпанный заклёпкой, каждый залатанный пробоин был не просто ремонтом — это был акт восстановления справедливости, пусть и символический. Грей часто появлялся там, не в роли начальника, а в роли ещё одних рабочих рук. Он мог часам молча красить борт или таскать кабели, его одежда была в масле и ржавчине. Физическая усталость притупляла другую, душевную. Он не стал машиной. Он стал... тише. Реже улыбался. Чаще замирал посреди разговора, его взгляд устремлялся куда-то внутрь. Но в его решениях не было ни капли слабости. Напротив, они стали более взвешенными, продуманными. Он отменил несколько рискованных операций, перенаправил ресурсы на усиление защиты и проверку лояльности. Казалось, каждая потерянная жизнь заставила его ценить оставшиеся вдесятеро больше. Однажды Агния застала его в тренировочном зале. Он не спарринговал, а просто бил по груше — методично, без злобы, с бесконечной, уставшей концентрацией. Руки в бинтах были уже в крови, но он не останавливался. Она поняла: это был его способ не сойти с ума. Превращать боль, гнев и чувство вины в физическое усилие, которое можно контролировать. И поддерживали его не словами. Делами. Натцу просто был рядом, готовый в любой момент залечить новую ссадину или молча подсунуть обезболивающее. Лев взял на себя все коммуникации с семьями погибших, оградив Грея от ежедневного, но необходимого администрирования горя. Даже «Крот», Марк, как-то принёс ему в кабинет странный, сложный из куска проволоки механизм — «для отвлечения мыслей, босс».