Как-то вечером, когда Грей снова сидел в своём кабинете, уставившись в отчёт, дверь приоткрылась. Вошла тётя Зоря с подносом. На нём стоял не суп, не чай, а две порции горячего шоколада со взбитыми сливками и крошечный, на один укус, эклер.
— Не смотри так, — сказала она, ставя поднос перед ним. — Всем надо. И тебе тоже. И не смей говорить, что не сладкоежка. Знаю я тебя.
Он посмотрел на шоколад, потом на неё, и в его глазах на мгновение дрогнула та самая, детская, неуверенная нежность.
— Они бы... они бы тоже хотели, наверное, — тихо сказал он, и голос его сорвался.
— Знаю, — кивнула тётя Зоря, и её глаза тоже блеснули. — Потому и за двоих теперь жить надо. И за себя. И за них. Со всеми их глупостями и сладостями.
Он взял эклер и откусил. Потом сделал глоток шоколада. Это не было весельем. Это был акт памяти. И жизни. Шрамы — и на теле, и на душе — оставались. Боль притупилась, но не ушла. Однако теперь эта боль была общей. Она не разъединяла, а, как ни парадоксально, сплачивала. Они теряли куски своей семьи, но становились крепче, как кость, сросшаяся после перелома. И Грей, с его вечной усталостью и огромными, печальными глазами, был в центре этого тихого, медленного исцеления. Не как монумент, а как живое доказательство того, что можно быть сломленным, можно нести невыносимый груз, можно ненавидеть себя за принятые решения — и всё равно вставать каждое утро и делать то, что должно. Ради тех, кто остался. И ради памяти тех, кого больше нет.
Однажды дежурный на КПП позвонил прямо Грею, голос был напряжённым, но чётким:
— Босс, тут у ворот трое. Говорят, из «Стального Кулака». Просят аудиенции. Без оружия, руки на виду. Говорят, по делу. Важному.
Грей, сидевший за разбором сметы на новые системы безопасности, замер на секунду. В кабинете, кроме него, был Натцу. Врач встретился с ним взглядом. В воздухе повисло немое: «Ловушка? Провокация?».
— Проверь их на металл и проводы. Тщательно. Одного введи. В комнату для допросов №2. Остальных — под охраной у ворот. Никаких контактов с нашими, — отдал Грей распоряжение и откинулся в кресле. Его лицо, всё ещё отмеченное тенями усталости, стало каменным, профессиональным. Совёнок спрятался глубоко внутрь. На поверхности был только босс.
Через двадцать минут в комнату допросов, больше похожую на строгий кабинет с зеркалом одностороннего видения, ввели одного из троих. Мужчина лет сорока, с потёртым лицом и умными, уставшими глазами. Он был в простой, немаркой одежде. Его обыскали до нитки. Грей вошёл один. Не сел напротив. Остался стоять, скрестив руки на груди, уставившись на гостя.
— Говори.
— Меня зовут Артём, — начал мужчина, его голос был спокойным, но в нём чувствовалась внутренняя дрожь. — Мы… мы с «Волны». Той, что в бухте была. Не на катерах. Мы остались на берегу охранять груз и… ваших людей.