Грей замер, леденец защёлкнул о зубы. Он медленно перевёл взгляд с Натцу на пустой монитор, потом обратно. Его лицо, уже уставшее, стало каменным, но не от сосредоточенности, а от чего-то иного — от глухого, накатывающего изнутри шока.
— Тридцать, — повторил он чуть слышно, словно пробуя слово на вкус и находя его горьким. — Плюс эти двадцать. Пятьдесят человек. За какие-то... месяцы.
Он откинулся в кресле, и оно жалобно скрипнуло. Взгляд его уставился в потолок, но был пустым, направленным внутрь. Не на схемы и расчёты. А на простую, оглушительную арифметику, которую он до этого как-то умудрялся игнорировать.
— «Кузнец» с оружейных складов пришёл в прошлом месяце, — тихо начал он перечислять, словно читая невидимый список. — Трое ребят с логистики «Кулака» — в позапрошлый четверг. Эта девушка-шифровальщица... как её... Сойка старая, не наша. Ещё пятеро по одному, по двое... Я думал, это единичные случаи. Недовольство.
Он провёл руками по лицу, и когда убрал их, в его глазах читалась не просто усталость, а настоящая, животная растерянность, которую он редко позволял себе показывать.
— Пятьдесят человек, Натцу. Это не утечка. Это... смена течения. Это предчувствие землетрясения у них. И они все плывут сюда. Ко мне.
В его голосе прозвучала не гордость, а тяжёлое, почти паническое недоумение. Как будто он обнаружил, что случайно построил не просто организацию, а магнит для отчаявшихся, и теперь не знал, что с этим магнитом делать.
Натцу наблюдал за ним, и его обычная саркастичная маска дала трещину, обнажив профессиональную тревогу. Он подошёл ближе, не как врач, а как друг, впервые за долгое время не находящий язвительного комментария.
— Они не просто плывут к «тебе», Грей. Они плывут от «него». От Кулака. Ты стал... антитезой. Контрастом. Там — паранойя и беспредел. Здесь... — он развёл руками, охватывая кабинет, штаб за его пределами, — здесь порядок. Жестокий, да. Но порядок. Ты платишь. Ты не кидаешь своих. Ты не устраиваешь чисток на пустом месте. Для их мира это не норма. Это роскошь.
— Роскошь, которая сейчас накроет меня с головой! — голос Грея сорвался, в нём впервые зазвенели сдавленные, измученные нотки. Он встал, забегал по кабинету, его движения были резкими, лишёнными обычной грации. — Пятьдесят человек! Их надо проверить! Каждого! Не на детекторе лжи — на трёх детекторах лжи и с погружением в гипноз! Их надо разместить! Отдельно от наших, чтобы не начались стычки, не всплыли старые обиды! Их надо кормить, одевать, платить им авансом, пока они не начнут приносить пользу! И всё это — под прицелом «Стального кулака», который уже наверняка рыщет, как раненый кабан, ищет, куда воткнуть клыки! Он не простит такого массового исхода! Это война, Натцу! Не стычка, не передел территории — тотальная война, которую я не объявлял и не хотел!
Он остановился у окна, упёрся лбом в прохладное стекло. Синяк болезненно заныл.
— И самое страшное... — его голос стал шёпотом, — самое страшное, что я не могу их не принять. Потому что, если я откажу, слово разнесётся. И тогда я стану не лучше Кулака. Стану таким же чудовищем, которое бросает своих в беде. А эти... они уже мысленно «свои». Для себя. Для других. Отказ — удар по репутации, которая, чёрт побери, оказалась обоюдоострым мечом.
Натцу молча подошёл, взял со стола забытую кружку с остывшим ромашковым чаем, вышел и через минуту вернулся с новой, горячей. Поставил перед Греем.
— Пей. Не сахар, не мята, но поможет.
— Ничто не поможет, — буркнул Грей, но сделал глоток. — Пятьдесят человек. Это целый отдел. Целый... район. Я создал не криминальную группировку. Я создал... убежище. И теперь не знаю, как им управлять.
В его усталых глазах мелькнуло то самое, детское недоумение «совёнка», столкнувшегося с задачей, на порядок превосходящей его ожидания. Он не боялся силы «Кулака». Он был ошеломлён масштабом последствий собственных, казалось бы, правильных действий.
— Ты справился с двумя тысячами, — напомнил Натцу, но без привычного подбадривания. Констатировал факт.
— С двумя тысячами я рос постепенно! Я их знал! Я выстраивал систему вокруг них! А тут... лавина. Лавина чужих, испуганных, голодных до безопасности людей, которые смотрят на меня как на спасителя. А я... — он горько усмехнулся, — а я всего лишь парень, который устал и который ненавидит мятные леденцы. Я не хочу быть спасителем пятидесяти душ. Я не могу за них отвечать. Но... придётся.