Грей оторвался от бумаг. Он не приказывал начинать ремонт. Не отдавал распоряжений. Он, по сути, только утром кивнул «Кузнецу» и сказал: «Разберитесь». И они... разбирались. Сами. Он встал и неслышно подошёл к двери, приоткрыл её на сантиметр. Картина в коридоре была до того будничной, что сюрреалистичной. Боцман и ещё двое «старичков» вальяжно сидели на свёрнутом ковре, пили чай из термосов и с видом опытных прорабов наблюдали за процессом. А процесс кипел. «Кузнец» действительно руководил. Двое новичков аккуратно снимали повреждённые взрывной волной панели с потолка. Девушка «Цифра», уже без планшета, в рабочих перчатках, ловко собирала осколки стекла в картонную коробку, её движения были точными и экономичными. Сергей и ещё один парень тащили рулон нового линолеума. Они переговаривались не как подчинённые, а как коллеги на общей стройке: «Подсади, братан. Вон там угол отходит, надо будет подрезать». Ни тени вчерашней ярости. Ни страха. Ни подобострастия перед «старичками», которые сидели и пили чай. Было ощущение... общего дела. Не «мы работаем на босса», а «мы чиним свой дом». Грей увидел, как один из новичков, тот самый, что вчера хромал с простреленной ногой у Крюка, теперь, перевязанный, подносил «Кузнецу» инструмент. Тот кивнул ему, коротко спросил: «Нога как?» — «Ничего, держит. Спасибо, что вчера прикрыли». Диалог занял три секунды. И в нём было больше подлинной связи, чем в месяцах формальной субординации в стане Крюка. Натцу, проходя по коридору с папкой, остановился, окинул взглядом работу. Бросил Боцману:
— Чайничек разлили? А мне?
— Свою кружку приноси, доктор, — усмехнулся Боцман, но тут же подвинулся, давая место. Натцу присел, протянул свою металлическую фляжку.
Грей медленно закрыл дверь. Он вернулся к столу, но уже не смотрел на бумаги. Он смотрел на свои руки. На ссадины на костяшках — вчера, в спешке, он обо что-то ударился. Он чувствовал лёгкую дрожь в мышцах — отзвук адреналина. Но вместе с ней пришло и другое чувство. Не облегчение даже. А какое-то... глухое, невероятное удивление перед стихийной самоорганизацией жизни. Он боялся хаоса, неконтролируемости, взрыва изнутри. А жизнь, оказалось, сама наводила порядок. Той самой лавиной, которую он так боялся. Лавина принесла не разрушение, а новых каменщиков, плотников, электриков. Людей, у которых был горький опыт развала и которые теперь ценили прочность стен вдвойне. Он взял со стола тот самый мятный леденец, оставшийся с прошлого раза. Развернул его, посмотрел на ненавистную белую полоску. И сунул в рот. Сморщился. Но на этот раз в гримасе было не только отвращение. Было что-то вроде... принятия. Они сами, — подумал он, ощущая приторно-холодящий вкус мяты. Они сами всё делают. Чинят. Защищают. Строят. Не потому, что я приказал. А потому что теперь это их дом тоже. И этот дом, чьи стены ещё пахли свежей шпаклёвкой и пылью, вдруг показался ему не в тысячу раз тяжелее, а наоборот — прочнее. Потому что держался он теперь не только на его воле. А на тихой, деловитой решимости всех этих людей за дверью, которые уже без всяких приказов знали, что делать со сломанной дверью и выбитыми стёклами. Грей снова взял в руки отчёт. Цифры наконец-то обрели чёткость. Он сделал пометку на полях. Дело было не в поставках. Дело было в том, что теперь, чтобы содержать этот разросшийся, шумный, живой дом, поставок нужно будет на двадцать процентов больше. И это была уже не угроза. Это был простой, практический вывод. А из-за двери доносился ровный, успокаивающий гул работы. Звук заживающих ран. Звук нового утра.
Войдя Натцу, замер на пороге. Он видел Грея в разных состояниях, но эта тихая, оцепенелая потерянность была новой. И эти слова, вырвавшиеся прежде, чем врач успел что-либо сказать, прозвучали как признание в крахе всего фундамента.
— Я не понимаю. Я ничего не понимаю.
Голос был плоским, выжженным. Грей не отрывал взгляда от стены, будто в её белизне искал разгадку. Натцу тихо закрыл дверь, отсекая звуки ремонта — тот самый звук жизни, который, казалось, и довёл Грея до этого состояния. Он сел напротив, отложив папку, и ждал.
— Я всегда… всегда считал, что «Обсидиан» — это семья, — начал Грей, и его голос дрогнул на этом слове. — Не машина. Не просто организация. Семья. Где свои держатся друг за друга. Где есть доверие. Где предательство — самое страшное. Мы строили это годами. Кровью, потом… Я думал, я это понимаю.