Тишина в опустевшей штабной кухне была тёплой и уютной, нарушаемой лишь плеском воды, стуком посуды и негромкими перебранками. Ночь за окном была густой, и только здесь, под мягким светом кухонных ламп, кипела жизнь. Агния вытирала последние огромные казаны, Натцу, ворча, перебирал запас специй, приводя его в порядок после кулинарного безумия тёти Зори, а двое ребят из «новых» — крепкий молчаливый парень по кличке «Тихий» и юркий «Шустрик» — мыли полы и расставляли стулья. Тётя Зоря, вымотанная после готовки на полтораста человек, наконец сдалась под их дружным натиском и ушла спать, пробормотав: «Не трогайте мой рассольник в холодильнике, иначе всем вам соль вместо сахара в чай сыпать буду!» Работа шла споро, почти медитативно. В какой-то момент «Шустрик», оттирая пригоревшее дно сковороды, вдруг поднял голову и, глядя куда-то в пространство, спросил голосом, в котором не было обычной его болтливости, а лишь тихое, неподдельное любопытство:
— А как... как он вообще стал боссом? Грей. Ему же... ну, в общем, не возраст ещё. И вы все тут... взрослые, серьёзные. Как так вышло?
Воздух на кухне как будто слегка сгустился. Натцу замер с банкой душистого перца в руке. Агния замедлила движения тряпки. «Тихий» просто перестал двигать шваброй, слушая. Натцу медленно поставил банку на полку, вытер руки о фартук. Его лицо, обычно такое насмешливое или профессионально-бесстрастное, стало другим — усталым, старым, будто на него легла тень из прошлого.
— Ты прав, — тихо сказал он. — Не возраст. И не должен был он им становиться. Никогда.
Он подошёл к столу, сел на табурет, взяв в руки случайно оставленную тётей Зорей чашку с остывшим чаем. Пальцы обхватили керамику, будто ища в ней тепла.
— Его отец, старый Грей — все его так и звали, — строил всё это. «Обсидиан» тогда был другим. Жёстче, проще. Но честнее, что ли. Правила были железные, но справедливые. И он, старик, был... скалой. Все держались на нём. И у него был брат. Дядя Грея, Семён.
Натцу помолчал, глядя в тёмный чай.
— Семён был другим. Умным, хитрым. И очень жадным до власти. Он видел в организации не семью, а личную империю. И считал, что племянник — слабое звено. Мягкий, умный мальчишка, который книжки читал и на скейте катался. Будущего у такого, по его мнению, в их мире не было.
— А что... что случилось с отцом? — тихо спросила Агния, боясь нарушить ход рассказа, но не в силах молчать.
— Случилось то, что часто случается, — голос Натцу стал глухим. — Подстроенная авария. Недостаточно чистые улики, но все, кто был близко, понимали — дело рук Семёна. Он убрал скалу, думая, что всё рухнет к его ногам. Что он сможет всё захватить. А Грею тогда было пятнадцать.
На кухне было слышно, как капает вода из неплотно закрытого крана.
— На похоронах, — продолжил Натцу, и его слова падали, как камни, — Семён уже вёл себя как хозяин. Раздавал указания, строил планы. А Грей... Грей стоял у гроба. Не плакал. Просто стоял. Смотрел. А потом, когда все разошлись, он пришёл ко мне. Я тогда уже был здесь врачом, другом его отца. Он пришёл и спросил: «Натцу, что мне делать?» А в глазах у него была не детская растерянность. Там была пустота. И странная, леденящая ясность.
Натцу отхлебнул холодного чая и поморщился, но не от вкуса.
— Я сказал: «Беги. Пока есть куда. Возьми деньги, которые отец припрятал для тебя на чёрный день, и исчезни. Строй свою жизнь». Он посмотрел на меня и сказал: «Отец строил это. Он верил в этих людей. Если я сбегу, Семён всё уничтожит. Или превратит в то, чему отец никогда не позволил бы быть». А потом он добавил... — голос Натцу дрогнул, — он добавил: «И он останется безнаказанным. За отца».
«Шустрик» замер, забыв про сковородку. «Тихий» прислонился к швабре, его обычно непроницаемое лицо было напряжённым.