— И что он сделал? — прошептал «Шустрик».
— Он пошёл на собрание старейшин, — сказал Натцу. — Тех, кто был верен отцу. Их было человек десять, не больше. Семён уже праздновал победу, разливал коньяк. А Грей вошёл. В чёрном, слишком большом для него пиджаке отца. Бледный, с тёмными кругами под глазами. И он не стал просить. Он не стал умолять. Он просто... предъявил факты. Не те, что были у следователей. А свои. Записи разговоров, которые успел сделать, пока все суетились. Показания одного водителя, которого Семён не дожал. Он разложил это всё на столе, перед этими седыми волками, и сказал: «Или вы поддерживаете меня, и мы вычищаем гниль. Или я ухожу, и вы остаётесь с тем, кто убил своего брата ради кресла. Но тогда это уже не «Обсидиан» моего отца. Это что-то другое. И я не имею к этому отношения».
Он сделал паузу, собираясь с силами.
— Это была не игра на жалость. Это был холодный расчёт и страшная, взрослая решимость. Они увидели в нём не мальчика, а... продолжение скалы. Тень отца, но со своей, стальной волей. Они поддержали его. Не все. Но большинство. А Семён... Семён попытался давить, угрожать. Тогда Грей... — Натцу замолчал, и Агнии показалось, что его глаза на мгновение стали влажными. — Тогда Грей сделал то, на что не способен был его отец. Он не стал устраивать суд. Он дал приказ. И Семён... исчез. Навсегда.
В тишине кухни его слова повисли, тяжёлые и неотвратимые.
— Вот так он и пришёл к власти, — закончил Натцу, и его голос снова стал обычным, слегка сиплым, но в нём теперь звучала бездонная усталость. — Не потому что хотел. Потому что должен был. Потому что иначе всё, во что верил его отец, всё, ради чего тот жил и умер, было бы растоптано. Он взял на себя этот груз в пятнадцать. И с тех пор ни на секунду не позволяет себе его сбросить. Потому что цена была слишком высока. И он до сих пор платит по этому счёту. Каждый день. Каждой своей усталостью, каждым этим чёртовым мятным леденцом, который он терпеть не может, но ест, потому что я даю, а я — одно из последних живых напоминаний о том времени. О том, каким он был до.
Натцу встал, поставил чашку в раковину.
— Так что, когда вы видите его, делающего сальто или радующегося смузи, помните: это не слабость. Это редкие, украденные у того самого пятнадцатилетнего парня минуты, которые ему удаётся вернуть. Потому что всё остальное время он — тот самый парень в чужом пиджаке, который взял на себя мир, чтобы он не развалился. И самое грустное, — он обернулся к ним, и в его взгляде была бесконечная печаль, — что он до сих пор думает, что у него не было выбора.
Он вышел из кухни, оставив их в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов и тяжёлым дыханием «Шустрика», который наконец выдохнул:
— Блин... А я думал, у Крюка жесть...
«Тихий» лишь молча кивнул, его глаза были прищурены, будто он заново пересматривал всё, что знал о Грее.
Агния стояла, сжимая влажную тряпку в руках. Теперь всё складывалось в страшную, чёткую картину. Его усталость. Его ярость к предателям. Его почти болезненная забота о «семье». Это были не просто черты характера. Это были шрамы. Шрамы от той ночи, когда пятнадцатилетний мальчик похоронил отца и собственное детство, чтобы надеть чужой, тяжёлый пиджак и стать скалой для других. Она поняла теперь, почему её простая, чёрно-белая ненависть казалась такой наивной. Перед ней был не монстр и не герой. Перед ней был человек, принесённый в жертву обстоятельствам, который нашёл в себе силы не сломаться, а стать опорой для других. И эта мысль была одновременно ужасающей и бесконечно печальной. Тишина после ухода Натцу была густой, тяжёлой, как смола. Но из неё родилось нечто новое — не жалость, а твёрдое, кристально чистое понимание. «Тихий» первым пошевелился. Он не сказал ни слова. Просто разжал пальцы, сжимавшие древко швабры, сделал глубокий, шумный вдох и снова взялся за работу. Но теперь его движения были не просто механическими. Каждое проведение тряпки по полу, каждый поворот ручки швабры дышали новой, железной решимостью. Он мыл уже не просто пол. Он мыл пол своего дома. Дома человека, который в пятнадцать лет взял на себя его бремя. «Шустрик» медленно поставил начищенную до блеска сковороду на сушилку. Его обычно подвижное, лукавое лицо застыло в серьёзной, взрослой маске. Он посмотрел на Агнию, потом на «Тихого».
— Я у Кулака три года торчал, — сказал он тихо, без обычной болтовни. — За три года ни разу не почувствовал, что хоть кому-то там на меня не наплевать, кроме как на мою работу. А тут... старик мне, чужаку, такое рассказывает. Про такое. Значит, доверяет уже. Или... хочет, чтобы мы поняли.