— Лаель… ты… твоих близких людей…
Не могла выговорить это страшное слово. Обычно невозмутимое лицо мужчины исказила судорога боли, но он не ответил, только взгляд отвел. Эйбис не отдавала себе отчета, когда подняла руки и осторожно коснулась его лица ладонями, поворачивая к себе. Ей нужно увидеть глаза… она все поймет по глазам.
— Боги! Эйбис, — выдохнул мужчина.
Боги?! Слуга веры упоминает имя бога во множественном числе?
— Ты же не слуга веры, — сделала вывод девушка. — Кто же ты, Лаель?
Но мужчина уже пришел в себя. Убрал руки и отступил на несколько шагов.
— Ты ошибаешься, принцесса, — снова безразличный и холодный тон. — Я — слуга веры, я вырос при храме. Меня с детства учили чтить единого и Первого бога. Учили убивать в его честь. Мне просто жаль тебя. Не более того.
И он развернулся и стремительным шагом покинул комнату. А Эйбис так и осталась стоять босая на каменных плитах, прикрытых тонкой циновкой, озадаченная и опустошенная странным разговором.
***
Лийера умоляла богов только о том, чтобы умереть быстро. Задохнуться в пламени своего костра до того, как языки огня станут лизать кожу, превращая ее в пепел. Слезы уже кончились, она уже давно выплакала их в темнице и на суде, а теперь просто ожидала, когда явятся слуги веры, чтобы доставить ведьму на казнь.
Так должно было случиться еще несколько лет назад. Слава богам над ней хоть не издевались. Не было пыток и насилия. Только жрецы наведывались регулярно, читали проповеди, пытаясь спасти ее заблудшую душу.
Уже не было страха, только смирение, обреченность и какое-то умиротворение. Лийера в глубине души знала, что рано или поздно взойдет на свой костер. И сегодня, в ночь перед казнью, она смирилась. Бездна примет ее, сплетет новую жизнь. И может в той, будущей, жизни, ее дар не будет считаться проклятием.
И никогда больше не повторится позорный и болезненный суд.
***
Огромный величественный храм единого и Первого бога в Пустоши поражал своими размерами и великолепием. Даже не верилось, что такое величественное здание построили всего за год и без применения магии. Но император обратился ко всем верующим и люди, не жалея себя, возвели святыню. Сколько погибло во время великой стройки от голода и изнеможения не имело никакого значения.
Только вера, только великий единый и Первый бог. Храм должен был вселять благоговение и трепет в посетителей и нужного эффекта строители добились.
Лийеру этот храм всегда пугал. Казалось, что Первый бог знает о ее даре и осуждает. Маленькой девочкой пряталась Лийера за юбку матери, когда они ходили раз в год в храм, чтобы принести дары и послушать речи жрецов.
Мать злилась, ругала, но Лира не могла совладать со страхом. Наверное, ее душа знала, что когда-то Лийере суждено войти в его стены в хламиде заключенного с цепями на руках.
Кожей чувствовала агрессивно-любопытные взгляды толпы. Суд над ведьмами и колдунами, как и кострище, такая редкая и долгожданная забава для всей империи.
Лийеру заставили встать на колени перед статуей Первого бога, которая медной головой достигала потолка, один только ее палец был величиной с дом. Толпа зевак, прибывшая на суд, расположилась на анфиладах балконов. Там на самом верху зевакам и не видно ничего, наверное, но слова судей и жрецов слышно отчетливо. Архитектура храма позволяла речам разноситься эхом по всему зданию.
Судьи во главе с императором расположились на высоком постаменте, заставленном тронами.
— Покайся! — начал жрец заунывным голосом. — Спаси свою душу! Признайся в преступлениях.
Лийера собиралась отстаивать себя до конца. Не вырвут у нее признания, даже под пытками. Не сделала она ничего плохого, пусть и обладала даром. Так на пользу же свои силы направляла, помогала людям, лечила хвори. Какое же зло в этом? Почему ее дар считается проклятием?
Жрец зачитал обвинения. Чего там только не было кроме мгновенного исцеления Кейаса. Слуги веры, как ищейки, раскопали ее прошлое, вспомнили старые слухи и прегрешения. Ведьма Лийера обвинялась в том, что вытравливала плод у женщин, одурманивала мужчин, насылала порчу на неугодных ей, прикрываясь тем, что лечит людей.