Зачем он все это говорит? И так от слез даже горло свело судорогой.
— Это я виновата, — всхлипнула принцесса. — Я… Дир пришел… он хотел… а Кейас защитил и раскрылся… я виновата…
Лаель понял ее неразборчивое бормотание. Тяжело вздохнул, рука сильнее притиснула принцессу к своей груди. Его ладонь такая горячая, Эйбис ощущала прикосновение каждой клеточкой кожи через плотную ткань платья.
— Никто не виноват, принцесса, — прошептал Лаель, легко целуя ее в макушку. — Явно не ты, глупая. Жертва при жизни зачтется твоей подруге в посметрии. Нити сплетутся в новую жизнь, в более удачную и счастливую. Это закон, принцесса. Есть старая легенда, но это такая жуткая ересь, что меня за одно ее упоминание могут казнить.
Эйбис замерла. Всхлипы стали реже. Действовали успокаивающие объятия странного мужчины, его легкие поглаживания и размеренное дыхание. А еще голос, низкий, глубокий, обволакивающий.
— Знаешь, говорят, что пожертвовав собой ради мира, можно стать богом, — прошептал он тихо-тихо. — Твоя подруга богом, конечно, не станет, но лучшую жизнь заслужила.
— Ты можешь ее спасти?
Эйбис знала, что не услышит положительного ответа, но не могла не попытаться. Лаель тяжело вздохнул.
— Я могу сделать так, что она не почувствует боли. Передать ей яд. Лекарка умрет раньше, чем пламя коснется ее. Но это все, что мне по силам, принцесса.
Будто пальцы судорогой свело, когда вцепилась в его плечи и сквозь зубы простонала:
— Сделай это… прошу.
— Хорошо, моя принцесса. Только не плачь больше. Обещаешь никогда не плакать, чтобы не случилось?
Мужчина отодвинул ее от себя за плечи и посмотрел в опухшие и покрасневшие глаза. Лаель осторожно коснулся пальцами ее лица, стирая слезы. И Эйбис кивнула. Боль никуда не ушла, но плакать она больше не будет. Никто и никогда больше не увидит ее слез.
— Вот так лучше, — улыбнулся слуга веры.
— Я, наверное, сплю, — пробормотала принцесса. — Все говорят, что вы не способны на сочувствие.
Лаель усмехнулся.
— Все слуги веры, Эйбис, очень хорошо владеют собой, не более того. Иначе в ордене не выжить.
— Ненавижу, когда ты превращаешься в статую. Ты пугаешь…
— Поверь, меня тебе явно бояться не стоит, принцесса. Я никогда не причиню тебе вреда.
Навязчивый вопрос «почему?» снова крутился на языке. Но Лаель не позволил его задать, покачал головой и приложил палец к губам.
— Мне нужно уйти, иначе я не успею добраться до твоей подруги раньше, чем запылает костер. Не бойся ничего. И поспи, тебе нужно поспать.
Эйбис послушно кивнула, хотя знала, что не сомкнет глаз до утра.
***
Наверное, стоило молиться в ночь перед казнью. Только Лийере казалось это кощунством. Уж явно не собиралась просить Первого и единого бога о милости, после позорного суда, а других богов она не знала.
Вместо страха в душе поселилось спокойствие. Она всегда знала, что закончит свои дни на костре. Вот и пришло то время. Она молча, не сопротивляясь, переоделась в рубище заключенного. Грубая ткань длинной суконной сорочки, раздражала кожу, но Лире было безразлично. После суда ее посадили в клетку на высоком постаменте посреди главной площади столицы, чтобы жители империи могли поглазеть на ведьму и ее страдания. А зевак хватало. Люди боялись близко приближаться к осужденной, держались на расстоянии, но не гнушались выкрикивать оскорбления и проклятия. Самые смелые швыряли в ведьму камни, оставляя на теле Лийеры синяки и ссадины. Но девушка молча терпела безумие толпы, только голову руками прикрывала и тихо стонала от боли.
Когда солнце скрылось за горизонтом, ее наконец оставили в покое. Только слуги веры замерли по четырем сторонам света и охраняли заключенную. Молчаливые и бесстрастные псы нового бога. Ни один из них не дрогнул, когда ее закидывали камнями. Не пытались разогнать толпу и не повернулись в ее сторону.
Ночной холод пытался добраться до голых ступней и тела. Лийера спрятала ноги и колени под ткань рубища, но от холодного ветра не защищали, ни ткань, ни решетка клетки.