Лысый мужчина с руной на лбу поднялся к осужденной и вещал для толпы о прегрешениях ведьмы, пугал демонами и проклятием на веки вечные. Проповедь затянулась, но Лийера даже не слышала его слов.
Она больше не боялась, наверное, смирилась со своей смертью. И так боги подарили ей несколько лишних часов жизни, ведь была бы мертва еще утром, если бы император не решил устроить показательную казнь в убежище для запугивания.
Лира не смотрела на угрюмых людей, которых слуги веры согнали к очистительному огню. Они не виновны в ее бедах, напротив, были добры. Не обзывали ее, не сыпали проклятиями. Лийера боялась их сочувствующих взглядов. Лучше смотреть на солнце, ощущать его тепло кожей, слушать ветер, улавливать ароматы этого мира, ведь скоро всего этого не будет.
Защемило сердце, забилось громко. Молчи, глупое, не стоит сожалеть ни о чем. Пусть страшно, пусть так не хочется умирать. Больно не будет. Лийера все же взяла предложенный ей вечером слугой веры яд, сунула за щеку и раскусит, как только запылает огонь. К сожалению, мгновенно она не умрет, как он обещал. Слишком сильно сопротивляется ее фивская природа растительным ядам. Он всего лишь одурманит, подарит забвение и приглушит боль. Большего и не нужно. Достаточно, чтобы задохнуться раньше, чем огонь коснется кожи.
Жрец спустился вниз. Лира поняла, что настал ее час. Она была готова, но когда в кучу хвороста полетели факелы, едва не взвыла от ужаса, заметалась в своих путах, слезы беззвучно потекли по щекам. Во рту взорвалась капсула с ядом, связывая язык и небо горечью. Но паника жуткой волной захлестнула душу. Лира закричала от страха.
Огонь разгорался медленно, будто намеренно продлевал ее пытку. Его языки уже подобрались к ступням. Лийера попыталась поджать ноги, но это не спасло. Первый ожог заставил ее закричать. Дикий ужас поглотил лекарку. Загорелась одежда. Лийера кричала, срывая голос, забилась в своих путах.
Пока не поняла вдруг, что огонь не причиняет боли. Одежда горит, пылают волосы, кожа на глазах краснеет, покрывается волдырями, обугливается, но Лира этого не чувствует. И может пошевелить ногами, которые уже и ноги не напоминают, а только обугленные головешки. Это было ужасающе странно. Лийера чувствовала свои пальцы, но видела, что их нет. Вокруг нее было пламя и черный дым, но легкие не жгло, и воздух казался свежим.
Лийере казалось, что она сходит с ума. Или уже умерла и наблюдает за своим сожжением из Бездны. Скорее всего так. Эта мысль успокоила женщину. Совсем не страшно и не больно в Бездне, оказывается. Лира подняла голову вверх, желая последний раз взглянуть на небо перед путешествием в обсидиановый сад, и замерла в изумлении.
Над головой, будто смерч, кружила стая черных воронов. Птицы кричали, звали с собой. Может, это души таких же невинно убиенных как она сама? Как бы хотелось присоединиться к их безумному полету. Отрастить крылья и воспарить к небесам, подальше от несправедливости этого мира.
Будто боги услышали ее мольбы. Лийера поняла, что ее тело изменяется. Нет, огонь по-прежнему сжигал его, превращал кожу и волосы в пепел, но Лира чувствовала, как деформируются руки, превращаясь в черные крылья, как тело уменьшается, и вырастают перья. Веревки ослабли, не в их силах больше удерживать ее новое птичье тело.
Лийера радостно каркнула, взмахнула крыльями и поднялась к небесам, присоединяясь к вихрю из таких же черных птиц. Они начали кричать громче, будто приветствовали нового члена стаи. Лира была счастлива. Черные птицы улетали, она летела вместе с ними, оставляя позади старую жизнь, боль и обугленное тело среди раскаленных углей потухающего костра.
***
Лаель проводил взглядом стаю воронов. Они всегда вились в местах казни. Костер, на котором сожгли лекарку, потухал. Люди вокруг молчали, ужас происходящего парализовал толпу. Плакали женщины, прижимая к себе детей, чтобы уберечь неокрепшие умы от страшной картины. Мужчины стискивали зубы и сжимали кулаки, на их лицах не осталось ни кровинки. Они также испуганы увиденным. Такое случалось редко. Обычно сожжение ведьм сопровождалось ликующими возгласами и заунывными молитвами.
Лаель привык к подобному зрелищу. Уже давно не испытывал эмоций. Просто работа, никаких сожалений и жалости. Их приучали к подобному с самого детства. Будучи ребенком, он едва не сошел с ума, увидев сожжение в первый раз. Он это помнил, каждую свою эмоцию в тот момент. Досадно. Но потом все затерлось, поблекло, душа застыла, и стало все равно.