Как она здесь оказалась? Не ворон же ее перенес? Все это просто видения ее воспаленного сознания. Полный бред. Разве могла птица спасти ее, обрабатывать раны, переодевать в мужскую рубашку? А может это Дир решил, что она ему еще пригодится и немного подлечил, чтобы не умерла раньше времени и ее ждет очередная волна боли и издевательств? Правда, руки не связаны и на шее нет металлического кольца на цепи.
Перекошенная дверь тихо скрипнула, пропуская в дом мужчину в длинном до пят плаще и капюшоне. Увидев слугу веры на пороге, Эйбис испуганно забралась на кровать с ногами и отползла к самой стене, прижавшись к ней спиной.
Мужчина поднял руку в успокаивающем жесте, а второй скинул капюшон с головы.
— Тише, это я, — медленно, как с раненным животным заговорил он.
Как будто это должно было ее успокоить. Предал, бросил на растерзание Диру и явился, как ни в чем не бывало. Обида жгла душу. А может он просто сторожит ее перед тем, как отправить на костер?
— Когда казнь? — голос был хриплым, и очень саднило горло.
Наверное, так сильно кричала вчера, что сорвала голос.
— Какая казнь, Эйбис? — поднял одну бровь Лаель, но больше ни один мускул на лице не выразил его удивления.
— Ты же сторожишь меня, чтобы отправить на костер?
Лаель посмотрел на нее, нахмурившись, и возмущенно ответил:
— Ничего лучше не придумала? Конечно, зачем еще раны обрабатывать, как не перед костром?
— Не сдал бы меня императору, не пришлось бы со мной возиться, — буркнула в ответ Эйбис.
Внутри будто разжалась тугая пружина. Пусть он и предатель, но явно сейчас не представляет опасности и его общество предпочтительней подвала и сумасшедшего Дира.
Лаель молчал, только смотрел на нее своими глубокими карими глазами и не шевелился. Эйбис отвела взгляд. Застыл опять как истукан и задумался. А потом Лаель отмер и непонимающе спросил:
— Прости, что? — его брови взлетели на лоб.
Какие самостоятельные, остальные мышцы так и остались расслабленными, будто закаменели. Как у него так получается?
— Я сказала, что ты — предатель. Я перед свадьбой просила тебя помочь мне сбежать, а ты сдал меня императору.
Наконец на его лице отразились эмоции. И они были явно не очень хорошими. Лаель крепко стиснул зубы и нахмурился. Разозлился? Но быстро взял себя в руки и медленно, явно пытаясь контролировать собственный тон, ответил:
— Ты что вышла в коридор и попросила помочь тебе сбежать?
— А ты что не помнишь? — съязвила Эйбис.
— Я и не могу помнить. Я до заката был в убежище, — отчеканил Лаель, медленно вышел за дверь, а потом так хлопнул ею, что Эйбис подпрыгнула от испуга.
Она посмотрела на закрытую дверь и почувствовала себя идиоткой. Стыдно, боги, как стыдно. Она же правда не удосужилась узнать, кто ее охранял в тот день. Так привыкла, что Лаель рядом, что и не усомнилась даже. А ведь лица послушника не видела. Обозвала Лаеля предателем. А он видимо все же спас вчера. Украл, забрал из храма избитую от садиста мужа.
Что вчера было реальным? Эйбис не понимала. Последнее четкое воспоминание — Дир хлещет ее цепями, прижимает к двери, а все произошедшее дальше воспринималось, как бред. Странная сила, откинувшая Дира, потайная комната в храме, ужасающий красный камень, огненные мечи. Не могло все это быть в реальности. Или могло? Она одержима? Правы были проповедники и ее душу теперь пожрут демоны? Почему же тогда Лаель спас, а не отволок на костер?
Вдруг так жалко себя стало. Эйбис натянула длинную рубашку на избитые коленки, обняла руками и уткнулась в них пылающим от стыда лицом. Слез не было. Казалось, она вчера выплакала даже их резерв. Только тоскливо до жути и одиноко.
Вдруг вспомнила лекарку и все же всхлипнула. Когда запылал костер наставницы, Эйбис слушала проповеди жреца в храме. Какое кощунство. Почему Первый бог позволяет такое? Насильно выдавать замуж, сжигать лекарей, которые никому не желали зла. И если в ней есть магия, то откуда она? Эйбис не помнила, чтобы продавала душу демонам.