– … побочного эффекта – исключено! Ты же следишь за больными, и лучше меня знаешь это, Хильде.
Вместо ответа тётя представляет:
– Мия, это целитель, доктор Штрауд.
От него пахнет больницей и древесно-ментоловым лосьоном после бритья.
– З-здравствуйте…
– Госпожа Силдж…
– Можно просто Мия, – поправляю я.
– Мия… Пожалуйста, попытайтесь расслабиться, я осмотрю вас с помощью магии, возможно покалывание.
Я терпеливо жду, пока целитель производит какие-то манипуляции. Кожу пощипывает, когда магия проникает внутрь. Штрауд молчит. Он молчит даже тогда, когда убирает руки. Я почти уверена, что в тот момент он и тётя понимающе переглянулись.
– Это точно? – едва слышно произнесла та.
– Вероятно, целители-хирурги были так увлечены её ранами и переломом позвоночника, что не заметили… Мне жаль, Хильде…
– Что? Что такое? – мой голос срывается.
– Потеря зрения вследствие травмы головы. Подобное случается, – продолжает целитель.
– Вылечи её! Магия может вернуть зрение!
– Это было бы возможно раньше, хотя бы двенадцать часов назад, но теперь… Теперь нам нужно проводить лечение традиционными методами и постепенно.
– Я теперь ничего не буду видеть? Совсем? – немного истерично уточняю я.
– В конце концов, если не получится, – Штрауд явно решает игнорировать меня, – всегда можно воссоздать глаза магией…
– Это не лучшее решение! Ты же целитель, Викар, сам знаешь!
– Прости, Хильде, но сейчас это всё, что можно сд…
– Я СЛЕПАЯ? – вскрикиваю я, не выдерживая.
Тишина повисает в палате, но в ней всё равно слышится утвердительный ответ.
Теперь я способна увидеть лишь тьму.
Глава 2
КУКЛА
Я лежу на больничной койке, скованная слепотой, и чувствую себя беспомощнее младенцев. Даже чтобы сходить в туалет, нужно прибегать к помощи, иначе я просто не найду дорогу или не нащупаю грёбаную кнопку для слива бочка унитаза.
Знаю, что ночь, что надо попытаться хотя бы задремать, но продолжаю кусать губы и всматриваться в черноту. Надежда различить хоть что-то сквозь неё тщетна. Но по крайней мере, я могу представить, как выглядит окружение в отличие от тех, кто слеп с рождения. Однако эта мысль ни капли не утешает, потому что это никак не отменяет того, что теперь всё, что мне доступно – мир абсолютной тьмы. И здесь можно полагаться на обоняние, осязание и слух.
Обоняние.
Я глубоко вдыхаю. Помимо запахов антисептиков, бинтов и хлорки, ощущается аромат цедры, лежащей на тумбочке после последнего мандарина, съеденного на ночь. В воздухе повисло и благоухание парфюма тёти с нотами жасмина и пачули. Раньше я никогда не чувствовала запахи так чётко, но чем больше времени провожу во мраке, тем проще разобраться в том, что улавливает нос.
Осязание.
В спину мне впивается матрас, к коже прижимается стерильное постельное бельё из грубоватой ткани. Хильде сказала, что это бязь. Я никогда раньше не задумывалась о подобных вещах, а теперь невольно вожу пальцами по шероховатой простыне, запоминая ощущения.
Слух.
Даже ночью в больнице хватает звуков: где-то скрипит дверь, мимо проходят торопливые ноги дежурной медсестры, вдали ровно попискивают магические аппараты. В моей палате приоткрыто окно, впуская шёпот ветра и редкое рычание мотоциклов. А ещё Хильде уснула и теперь похрапывает.
Она нянчилась со мной до самого позднего вечера, а после договорилась, что переночует в моей палате. Хорошо, что тётя сделала это. Перспектива остаться в одиночестве в незнакомом месте и без зрения не прельщает меня. Паника до сих пор таится где-то под рёбрами, а ощущение присутствия Хильде помогает хоть немного унять перманентный ужас перед собственной слепотой.
Слепая.
Проклятое слово гудит в голове, рыщет в разуме, откапывая панику. Я пытаюсь сосредоточиться на тёте и осторожно шевелю рукой, чтобы нащупать кисть Хильде. Сжав её, я стараюсь выровнять дыхание. Нужно поспать, ведь следующий день обещает быть насыщенным…
Сегодня сделали все анализы, результаты которых станут известны завтра. А ещё полиция… Детективы приходили, чтобы опросить меня, однако ушли ни с чем. В тот момент я переживала истерику и была больше похожа на вопящую слизь, чем на человека, способного внятно коммуницировать. И судя по всему, им сообщили, что я ослепла, потому они уже не надеялись создать портрет нападавшего.