Пролог
— Антон, ну что ты там возишься? Курантов ждёшь?
Голос у мамы был весёлый, но стало ясно: ещё чуть-чуть, и её терпение иссякнет. Антон подозрительно покосился на пыльную лампочку под потолком кладовки, но та горела ровно и, похоже, больше не собиралась гаснуть, как сделала всего минуту назад. Антон не то чтобы боялся темноты… В конце концов, в прошлом месяце ему исполнилось одиннадцать. Просто не любил.
Схватив с полки молоток, он вприпрыжку помчался по длинному коридору в кухню, откуда по всей квартире разносились уютные звуки готовки и болтовня телевизора — шла праздничная телепередача. На плите уже что-то шкворчало и восхитительно пахло. Пробежав мимо увешанной шарами ёлки, Антон свернул направо, опасно заскользил шерстяными носками по паркету, да так и въехал в кухню прямо под строгий взгляд матери.
— Ну и что это такое? Хочешь лоб расшибить, как Коля в том году? Бандиты малолетние.
Антон пробормотал что-то неразборчиво-извинительное. Впрочем, воспитательный эффект взбучки портили мамины губы, подрагивавшие от сдерживаемой улыбки. Она выглядела как-то необычно. Наверное, из-за передника, надетого поверх красивого синего платья.
— Давай уже сюда, горе луковое.
— А тебе зачем? — Антон протянул добытый инструмент.
— Ну вот ты отбивные любишь?
— Люблю! — просиял мальчик.
— И папа любит. Будут вам, значит, отбивные.
Осмотрев молоток, она одобрительно кивнула, положила правую руку на разделочную доску и, примерившись, ударила молотком по пальцам. Что-то хрустнуло, на столешницу брызнула струйка крови. Звякнуло погнувшееся обручальное кольцо. Следующий удар пришёлся по ладони и размозжил её: раздался влажный шлепок, пальцы разъехались в стороны под странными углами.
Время для Антона замедлило ход, будто позволяя осознать случившееся. Звуки телевизора отдалились, в груди образовался и начал расти холодный ком, подбираясь к горлу. Его затошнило.
— Мам… Мам, ты чего?
— В смысле? Иди лучше в комнате приберись, — хрусть. — Нельзя такой бардак в новый год тащить.
Антон подскочил к матери и попытался перехватить занесённую руку. Щёки сами собой стали влажными, а кухня расплылась перед глазами.
— Мамочка, пожалуйста, не надо! Что ты делаешь?!
Хрусть. Шлёп.
К бойку молотка прилип покрытый неброским лаком ноготь.
— Я же сказала, отбивные. Да что с тобой такое, иди уже, не крутись тут.
— Папа! Папа, маме плохо, иди скорей! Пап!!
Антон развернулся и побежал. Он оскальзывался и натыкался на стены, продолжая звать отца, а не стихающие звуки ударов преследовали его. Перед глазами вместо коридора сталинки, в один миг ставшего чужим, незнакомым, вставала пульсирующая в такт сердцу пелена. Да ещё та измочаленная розовая тряпка, в которую превратилась… Тошнота вернулась с новой силой: там, на кухне, в какую-то секунду Антон тоже был уверен, что видит на разделочной доске настоящий кусок свинины. И представлял, с каким аппетитом будет его есть.
В голове носились обрывки мыслей, как мотыльки в шторм: что-то про скорую помощь, про бабушку. Перед тем как её навсегда увезли в больницу в позапрошлом году, бабуля всё пыталась покормить кота, которого у них никогда не было. Грустный папа тогда сказал, собирая с пола кусочки колбасы, что от старости что-то испортилось у неё в голове. Вот и сейчас всё тоже… испортилось.
Коридор никак не кончался, петлял из стороны в сторону, будто в гриппозном сне, уводя, казалось ему, вовсе за пределы дома. Когда дурацкая ёлка зацепилась лапами за одежду, мальчик забился и едва вырвался, потащил за собой хвост мишуры, липкой, как те противные ленты для ловли мух в гастрономе на углу. Он вслепую бежал, пока не закололо в боку: урокам физкультуры Антон предпочитал чтение книг в раздевалке. К сожалению, ни одна из книг не объясняла, что делать, если твоя мама сошла с ума.
Отдышавшись, Антон вытер глаза рукавом и посмотрел туда, где в стене между спальней и их с братом детской приоткрылась дверь в комнату, которой тут раньше не было. Свет в ней не горел, лишь разноцветно перемигивались новогодние гирлянды, да через равные промежутки взрывался искусственным смехом невидимый телевизор. Почему-то между приступами наигранного веселья совсем ничего не было слышно. Вдруг кто-то глухо закашлял, заскрипели диванные пружины.
— Кыс-кыс-кыс, — произнёс расстроенный бабушкин голос из темноты за порогом. — Ну где же ты, Барсик? Где ты?
Антон не закричал, просто не мог толком вдохнуть. Его губы тряслись, рывками пропуская крошечные порции воздуха. Всего-то час назад они с братом ввалились в прихожую, с ног до головы покрытые снегом, с хохотом волоча за собой санки. На шум из кабинета выглянул улыбающийся отец, прижимая к свитеру трубку телефонного аппарата.