После этой тирады в их углу подвала наступила неловкая тишина. “Под стеной” жил обычной вечерней жизнью: бегали из кухни к столам и обратно официанты, звенели кружки, гоготала компания незнакомых ребят, явно не собиравшихся наутро идти к первой паре. Всё это происходило как бы вдалеке, за стенкой прозрачного пузыря.
Антон подумал, что сболтнул лишнего. Выпитое было тому виной или просто тяжёлый, ужасно затянувшийся день, но всё же не стоило вываливать на профессора свои проблемы. В конце концов, старик просто предложил помочь.
— Простите… — начал Антон, но Леонид Викторович, который всё это время внимательно изучал нового знакомого, остановил его.
— Вам не за что извиняться, мой друг. Если существуют вопросы, которые обязательно следует задавать, это именно они. Жаль, мы не встретились на моих лекциях. Стремление к познанию я уважаю в своих студентах превыше всего прочего.
— Другая специальность, — пожал плечами Антон, — теорию нам давали в сокращённом виде.
— Он навёрстывал в библиотеке, — вставил Стас, — в общагу приходил только спать.
— Тогда я, вероятно, не сообщу вам ничего нового, — профессор достал из кармана пиджака кусок фланели и стал протирать очки. — Мозг как электрохимическая система достаточно сложен, даже если рассматривать только функциональные и физиологические аспекты его работы. А то, что занимает вас, относится к гораздо более трудной проблеме — проблеме сознания. Когнитивная наука и философия не имеют однозначного ответа, как и почему физические процессы и нейронная активность становятся субъективным восприятием, опытом… Актами того самого сознания, если угодно.
— Честно признать, что мы чего-то не знаем — уже полдела.
— Мы не знаем и даже не делаем вид. Зато существует консенсус насчёт того, что всё, переживаемое человеком, субъективно. Так или иначе, образ реальности формируется у нас в голове в результате интерпретации сигналов от органов чувств, а также под воздействием внутренних факторов. К так называемой объективной реальности прямого доступа мы не имеем. Это не значит, что её нет, это значит, что мы существуем не в ней. И тут мы вплотную подходим к ответу на первый ваш вопрос.
— Который? Почему то, что мы видим на заданиях, такое убийственно настоящее?
— Да. Короткий ответ: потому что оно настоящее. Для вас, для вашего мозга оно вещественно ровно в той же мере, в какой, скажем, этот стол и забытая вами остывшая рыба. Вы и сами ощутили это не далее как несколько часов назад, не так ли?
— Ещё как.
— О чём я и говорю. Существуют ли ваши часы на самом деле? Сперва нам пришлось бы дать определение тому, что вообще такое на самом деле. Мы просидели бы до утра и разошлись ни с чем. Но в практическом смысле рекомендуется исходить из того, что да, существуют. Упомянутые вами галлюцинации — суть состояния сознания, обусловленные не внешними стимулами, а зародившиеся исключительно внутри черепной коробки. Однако независимо от способа генезиса чувственных восприятий, результат мы имеем один и тот же, так как в процессе задействованы те же области мозга и в той же последовательности. Вы следите за моей мыслью?
— Вполне. Вы говорите, что для меня нет никакой разницы между тем, чтобы увидеть здесь пингвина, и искренне поверить, будто я его вижу.
— Именно. И если пингвин вас клюнет, вам в любом случае будет больно.
— Но ведь пингвина там нет.
— И вы узнаете об этом, только если сделаете фото, покажете его здоровому другу, которому доверяете, и спросите, есть ли он там.
— Он вот, — сказал Стас, мотнув головой в сторону Антона, — сегодня искренне поверил, будто ему оттяпали обе ноги. Не мог ходить и всё такое. Но потом включил приборчик, который удостоверил, что ноги на месте, и тут же сам их увидел. Глюки не так работают, насколько я знаю.
— Прекрасно подмечено. Всё потому, — поднял палец профессор, — что манифестации феномена не являются галлюцинациями в привычном смысле. Я привёл их в пример лишь для иллюстрации работы механизмов восприятия. Психиатрия, тем не менее, очень многое дала нам для понимания сути происходящего с людьми, захваченными феноменом. Всего того, что называют профессиональным риском ваших коллег ликвидаторов.
— Чем сложнее прибор, — сказал Антон, делая глоток, — тем проще сломать.
— Безусловно. Ещё до Семитополя мир видел множество самых загадочных неврологических расстройств. Дисфункция мозга способна убедить человека, будто он ослеп при полной сохранности зрения или привести к агнозии. В результате бедняга забудет, например, что такое лево.
— В смысле? — наклонил голову Стас.