— Сама, хм, концепция левой стороны чего угодно станет ему недоступной. Ещё можно перестать узнавать близких, утратить способность воспринимать речь или музыку иначе как немелодичный шум... Нанести себе увечья, в конце концов. Впрочем, я увлёкся. На чём мы остановились?
— На том, что проявления выглядят одинаково для всех.
— Это так. Вы, я и даже притихший Максим, если бы нам пришла охота его разбудить, подтвердили бы, не сговариваясь, что эти предположительно иллюзорные часы встали именно без четверти десять.
— Я слышал, что бывают коллективные галлюцинации, — сказал Стас. — Как его… Социальное заражение. Но здесь другое, да?
— Совершенно верно, другое. Кристаллизация формы, которую примет явление в каждом отдельном случае, зависит от множества факторов, и все эти факторы уже содержатся здесь, — Юдин поднёс палец к седому виску. — Конечная форма — почти всегда результат психического процесса групп людей. Чем больше группа, чем более сонаправлены их движения ума, осознаваемые или бессознательные, тем вероятнее манифестация. Поэтому под ударом в первую очередь оказываются крупные города.
— Я читал о случаях, когда Керштейн принимал форму, взятую из головы конкретного человека, всего одного.
— Случается, но крайне редко, должно совпасть много условий. Обычно это некий усреднённый вектор, совокупность состояний всех разумов, невольно вовлечённых в процесс. Для нас важнее другое. Как только форма закрепляется, она становится самоподдерживающейся информационной структурой. Паразитирующей, если для вас так будет нагляднее, на вычислительных ресурсах тех, кто имел несчастье оказаться рядом, но всё ещё внешней по отношению к ним. Как правило, склонной к экспансии структурой. Иногда — крайне устойчивой.
— Как мои часы.
— Как ваши часы, — кивнул Юдин.
— Я не специалист по мозгам, зато действительно немного понимаю в технике. Чтобы ваша аналогия о распределённых вычислениях сработала, между рабочими станциями, то есть между мозгами, должна быть локальная сеть, какая-то связь.
Сгустилась тишина, как иногда случается в комнате, полной людей, когда на несколько секунд все одновременно замолкают, чтобы выпить или перевести дух. Что-то стеклянное вдребезги разбилось на кухне.
— Разумеется, — профессор снял очки, склонился над столом и пристально посмотрел на Антона. — И это именно то, что делает с нами Керштейн. Создаёт связь.
***
Двадцать минут спустя, распрощавшись и сдав уснувшего Макса на руки веселившейся компании, они в молчании шли к метро мимо бесконечного забора промзоны. Стемнело, и навстречу никто не попадался. Тёплый ветер приносил с шоссе запах выхлопного газа и почему-то выпечки, вдалеке надрывалась одинокая собака. Стас время от времени поглядывал на друга. Антон шагал с задумчивым видом, сунув руки в карманы и пиная перед собой выброшенную кем-то коробку из-под папирос.
— Давай уже, говори, — сказал Антон, глядя перед собой.
— Ты правда таскаешь на руке артефакт?
— Да.
— Или думаешь, это реально те часы, которые сделал для тебя отец?
— Да. Слушай, я не знаю. Я надеваю их вместе с “оберегом”, сканировал их “чижом” до посинения. Они стабильны. Может, они настоящие. Хотя, — Антон невесело усмехнулся, вспомнив слова профессора, — что это вообще значит, настоящие.
— А внутрь не заглядывал?
— Нет, не смог вскрыть, побоялся, что сломаю. У меня от отца больше ничего не осталось, всю квартиру тогда ликвидаторы зачистили согласно протоколу.
— Ясно.
Впереди показался освещённый вестибюль метро. Последние продавцы импровизированного рынка рядом с ним суетились, собирая в баулы разложенный на земле товар. Наконец, Антон не выдержал.
— Что, и больше ничего не скажешь?
— Не-а. А что, ты думал, я скажу?
— Ну, там: да ты совсем офигел, Псих. Или: пока их не выкинешь, ко мне не подходи. Знаешь же, даже устойчивые артефакты иногда внезапно трансформируются. Бывали случаи.
— А ты выкинешь?
— Нет.
— Ну и смысл тогда горло драть. Хотя знаешь что? Мог бы рассказать пораньше.
Папиросная пачка улетела на обочину и затерялась в траве. Среди её стеблей качали жёлтыми венчиками два или три одуванчика, родственники того, что он сорвал сегодня у телебашни.
— Хороший ты парень, Стас, — немного погодя сказал Антон.
— Ещё бы. Просто мировой. Цени, как тебе повезло.
— Ценю.
Это прозвучало слишком серьёзно, так что Антон сделал вид, будто собирается отвесить Стасу пинка. Смеясь, друзья вошли в метро, бросили по жетону в прорезь турникета и побежали по эскалатору вниз.
***
Глубокой ночью Антон проснулся оттого, что стал задыхаться. Вцепившись в раскладушку, он уставился в потолок и делал судорожные вдохи, как ныряльщик, поднявшийся на поверхность. Это не помогало. Язык дохлой холодной рыбой приклеился к нёбу. Стены и потолок спальни придвинулись вплотную, давили на него, превращали и без того крохотную квартиру в тесный бетонный гроб, запас кислорода в котором подошёл к концу.