— Сколько ног у многоножки? — хрипло спросили из шкафа.
Начали появляться новые ладони, они хватались за дверцу и снизу, и сверху, куда Антон не смог бы дотянуться.
— Сколько? Сколько? Много, вот сколько! — расхохотался голос. — Твоя очередь загадывать, пацан!
Из щели свесилось на пол что-то, похожее на пучок перепутанных волос. Антон засипел, развернулся на пятках и побежал.
— Спроси у нас, где Коля! Спроси, ну! — раздалось сзади одновременно со скрипом открываемого шкафа. — Давай звать вместе: Коля! Коленька! Ха-ха-ха-ха!
Провожаемый гадким прокуренным смехом, мальчик забежал в детскую и с грохотом захлопнул за собой дверь. Комната выглядела обычной, насколько позволял видеть горящий на тумбочке ночник — мама всегда разрешала ему оставлять его на ночь. На обоях висело несколько разворотов из журналов “Вокруг света” и “Техника — молодёжи”, на полке за стеклом стояли награды брата, привезённые с разных олимпиад. У края стола рядом с паяльной станцией (попроще, чем у отца) всё так же сиротливо жался недоделанный радиоприёмник со светомузыкой, который они начали собирать ещё весной, но потом охладели к затее.
— Коль, ты тут? Я не играю, слышишь?
Антон подкрался к двухъярусной кровати и заглянул под неё, готовый в любой момент отпрыгнуть, но увидел только коробки с игрушками и покрытую пылью книгу про капитана Блада, которую давно было пора вернуть в библиотеку. Он проверил верхнюю койку, потом взял стоявшую в углу клюшку и отодвинул ею занавески. В комнате никого не было, только сквозь стену проникал едва слышный жужжащий звук.
В сквере под окнами, где в это время обычно выгуливали собак, тоже было пусто, если не считать кого-то вроде закутанного в толстый тулуп человека, лежащего на дальней лавочке, над которой хулиганы месяц назад разбили фонарь. Словно почувствовав на себе взгляд, фигура начала извиваться, скатилась на землю и ползком скрылась в темноте между деревьями, оставив на снегу странный след. Такие же точно следы пересекали сквер во всех направлениях. Антон поспешно задёрнул штору. Нужно было проверить последнее место.
Он сбросил подлые скользкие носки и подтянул сползшие колготки, чтобы не мешали бегать. Перехватив поудобнее клюшку, которую решил взять с собой, и выглянул в коридор. Там опять что-то изменилось: в прихожей теперь горел красный свет, как в фотолаборатории у дяди Бори, где он однажды побывал, только с натянутых верёвок свисали не фотографии, а подвешенные за лапки голуби, чьи головы болтались на переломленных шеях. Из-за отражений в маленьких глазках мальчику казалось, что птицы за ним следят. Шкаф был закрыт: Многоножка, похоже, куда-то ушёл. Мама больше не пела.
Антон прошёл вдоль стены, осторожно переступив через липкую ёлочную мишуру, слепо тыкавшуюся во все стороны в поисках добычи, и проскользнул в родительскую спальню. Вообще-то, им запрещалось тут играть, но Колю это никогда не останавливало. Как только Антон пересёк порог, непонятное жужжание стало громче. Что-то молча ворочалось возле окна по другую сторону кровати, но что именно он не видел: в комнате не было даже ночника, а шторы оказались закрыты. Он нащупал справа от двери выключатель и несколько раз щёлкнул им вхолостую.
— Коль, это ты?
— И-и-э-э, — отозвались из темноты.
Раздавшийся звук был таким нечеловеческим, таким жутким, что забытая клюшка выскользнула из вмиг ослабших рук и со стуком упала на ковёр. И всё же это был голос брата, поэтому шаг за шагом Антон начал обходить кровать. Под босыми ногами что-то хрустело и лопалось, оставляя между пальцев скользкую слизь. Отражение в мамином трюмо, вместо того, чтобы скрыться за краем зеркала, вдруг замерло, повернулось и с интересом проводило его глазами.
Добравшись до окна (ноги едва держали), он вяло потянул за край занавески: та поползла в сторону, заскрипев кольцами по железной гардине. Фонари в парке больше не горели, но света луны было достаточно, чтобы увидеть, как заживо поедают его брата. У Коли больше не было кожи, глаз, некоторых… кусков. Их заместила подвижная и пульсирующая тёмная масса, блестящая, как расплавленный гудрон.
Антон дёрнулся, задохнулся — наконец, завопил. Под ноги подвернулось что-то мягкое, и он упал, бессмысленно хватаясь за шторы. Балконная дверь распахнулась. В облаке снега и осколков (ёлочных игрушек) оконного стекла он летел назад и вниз, в огромную гулкую пустоту, кое-где перечёркнутую нитками гирлянд.
Холодный ветер зашумел, обжёг заплаканное лицо. Играла, как заведённая, музыкальная заставка “Голубого огонька”, и кто-то тихо мяукнул прямо у него над ухом. “Барсик” — успел подумать Антон, прежде чем колючая мишура петлёй затянулась вокруг шеи, отрезая воздух. Мальчик забился, захрипел, расцарапывая горло, и провалился в темноту, на этот раз без остатка.