И его отец, и доктор Бланш удивлялись его попыткам вести самостоятельное расследование. Каждый из них выразил ему свое неодобрение по этому поводу, пусть даже и в вежливой форме. Нужно было к ним прислушаться. Но это означало бездействовать и ждать, пока Сибилла не будет найдена лежащей на софе, обнаженной, со всеми атрибутами «Олимпии» — и при этом мертвой вот уже много дней…
Жан закрыл глаза. Он чувствовал себя окруженным со всех сторон — куда бы ни пыталась устремиться его мысль в поисках выхода, она словно натыкалась на глухую стену. У него было ощущение, что он стал объектом манипуляции со стороны каких-то сил, о существовании которых даже не подозревал. Все началось с того, что Обскура заметила у него в кабинете репродукцию «Олимпии»… Ну а как же тогда письмо Марселя Терраса? И сестра Анжа, умершая от отравления газом? И его собственная просьба к Раулю Берто — осмотреть место преступления в Отей?.. Все это было лишь цепочкой совпадений, которые не имели к Обскуре никакого отношения, но зато способствовали тому, что сам он решил углубиться в это дело… Обскуру могло во всем этом заинтересовать только одно — сходство Сибиллы с натурщицей Мане…
Голова у него закружилась, и он снова открыл глаза. Ничего не изменилось — он по-прежнему был в служебном кабинете, тускло освещенном одной лишь масляной лампой, и инспектор Нозю буквально сверлил его взглядом, как будто хотел добраться до самых потайных его мыслей.
Затем Жан различил несколько прикрепленных к стене антропометрических фотографий — такие же портреты инсургентов развешены были повсюду в городе после разгрома Коммуны. Преступники-рецидивисты, находящиеся в розыске, — бандитские рожи, среди которых, возможно, вскоре появится его собственное лицо… Кстати, портрет Нозю смотрелся бы среди них вполне органично — со своим коротко остриженным черепом и рябыми щеками он и сам напоминал матерого бандита.
— Но, в конце концов, это все детали, — тем временем продолжал инспектор. — Самая большая загадка — почему вы решили сами прийти к нам? Это был вызов? Вообще-то, мне бы с самого начала стоило насторожиться.
При таком откровенном намеке Жан резко выпрямился на стуле и уже собирался встать, когда две мощные руки опустились ему на плечи. Нозю жестом велел своему помощнику убрать руки. Но Жан почти не испытал от этого облегчения. Он понимал, что не создан для такого рода испытаний. Особенно угнетало то, что с ним обращаются как с преступником. На полу возле инспекторского стола он заметил свою сумку, которая всюду его сопровождала. Сейчас она утратила свой прежний статус, так же как и ее владелец.
Нозю встал и прошелся по комнате. Полицейский, спящий на банкетке, проснулся — должно быть, его разбудили шаги. Но инспектор не обратил на него ни малейшего внимания.
Жан наблюдал, как Нозю нервно расхаживает по комнате. Иногда он переводил взгляд на окно, за которым, как ему казалось, уже должно было рассветать, но окно оставалось темным.
— Вы ведь и сами понимаете, что все свидетельствует против вас, — сказал инспектор, не глядя на него.
Жан невольно дернулся, снова собираясь встать, но потом вспомнил о громиле, стоящем у него за спиной.
— Как только я увидел, что ты выходишь от Марселины Ферро, последние мои сомнения развеялись. До того момента я еще не был полностью уверен, в отличие от Лувье. Надо признать, именно он оказался прав… Все-таки опыт — великая вещь, — прибавил он, подмигнув.
Ах вот что! Тот единственный факт, что его увидели выходящим из дома Обскуры, послужил поводом к обвинению!.. Значит, еще есть возможность оправдаться…
— Позвольте мне объяснить, — слабым голосом произнес Жан, сознавая всю шаткость своего положения: вот уже полицейский начал ему тыкать…
Нозю остановился и вопросительно приподнял брови.
— Ее адрес мне дала Матильда Лантье. Она пришла ко мне на осмотр, почти сразу после вашего ухода. Она работала раньше в заведении мамаши Брабант. Как раз Марселина Ферро впервые привела ее ко мне…
— Ну-ну, дальше, — подбодрил инспектор.
— Я… я заставил ее сообщить мне адрес Марселины. Она сможет вам это подтвердить. Но я не знаю, где ее найти.
— Матильда Лантье, говоришь?
— У мамаши Брабант ее звали Миньона.
Нозю, повернувшись к лежащему на скамье полицейскому, щелкнул пальцами, и тот сразу же встал и вышел из комнаты.