Со всеми этими расходами мне едва хватало денег на еду. К счастью, твой отец был рядом! Сколько раз он выручал меня и остальных, когда у нас животы уже прирастали к спине от голода! Тебе этого не понять, Корбель, ты ведь никогда особо не бедствовал.
Погруженный в воспоминания, которые казались ему давно угасшими, Жан смотрел на последние дрожащие язычки пламени в камине. Воспоминаний накопилось много — пять долгих лет учебы, из расчета три с небольшим тысячи франков в год; жизнь, полная лишений и одновременно самоуверенных надежд победить болезнь… Ведь не оттого ли он избрал своим занятием медицину, что его мать умерла от чахотки, когда ему было всего восемь лет? И что в результате? Шестьдесят процентов парижских врачей едва сводили концы с концами, многие находились за чертой бедности, то есть зарабатывали меньше трех тысяч франков в год. Даже ставки для служащих в крупных государственных учреждениях были ничтожными. Врач, работающий в Сенате, получал меньше, чем консьерж. Санитарный врач на скотобойне получал всего три тысячи в год, причем был так загружен работой, что у него совершенно не оставалось времени на частную практику. Большинство врачей получали меньше, чем рабочие — по крайней мере, если говорить о склейщиках картона, плотниках, мраморщиках, малярах или ломовых извозчиках.
Упавшая на Жана тень и немедленно последовавший за этим поцелуй в губы оторвали его от горьких размышлений — Сибилла закончила уборку на кухне.
— Ты не собираешься ложиться?
Жан взглянул на нее, внезапно осознав, что означает это приглашение. Четыре года совместной жизни не угасили его влечения к Сибилле, а тайное вожделение Жерара сейчас лишь обострило его.
— Еще пару минут, хорошо? — сказал он, обнимая ее за талию.
Сибилла отрицательно покачала головой:
— Только не говори, что предпочитаешь читать про всякие ужасы!
— Марсель пишет любопытные вещи, — заметил Жан. — Например, что получает плату натурой. — Он снова склонился над письмом. — Вот… каплун, козий сыр, помидоры, яйца, хлеб, чеснок… особенно в базарные дни, — с трудом разбирал он. — И еще говорит, что ему приходится выдерживать конкуренцию с местными целителями и костоправами. И добавляет: «Ну разве это не ужасно — потратить столько лет на учебу, чтобы потом тебя ставили на одну доску с шарлатанами!»
— И ты хочешь сказать, что тебе интереснее читать про это, чем лечь со мной? — заигрывающим голосом произнесла Сибилла.
И после этого направилась к двери спальни и скрылась за ней, оставив ее приоткрытой. Жану оставалось дочитать совсем немного. Он пробежал глазами последние строчки. Марсель упомянул о принципах социальной справедливости, которыми, как он надеялся, продолжает руководствоваться Жан, и завершал письмо одной из тех напыщенных фраз, которые он был любитель произносить: «И во что же обратились все наши надежды?!»
«Все наши надежды»… Вопрос Марселя вызвал у Жана душевное томление и неожиданный отклик в душе. И воскресил в памяти еще одну сцену из прошлого.
Это было четыре года назад. Как раз тогда он, Жерар и Марсель работали в госпитале Лабуазьер, и вот однажды неподалеку раскинулась ярмарка, выросли яркие шатры и дощатые помосты. Их было не так уж много, они освещались довольно скудным светом факелов, да и публика собралась немногочисленная. Жан с приятелями пришли туда вечером после работы. Они бродили от одной сцены к другой, как вдруг к ним подбежал человек в заплатанном костюме Пьеро и попросил пройти с ним, потому что у его танцовщицы случился внезапный припадок истерии. Жерар и Марсель одновременно обернулись к Жану, который и отправился следом за Пьеро к сцене и прошел за кулисы. Оказавшись наедине с пострадавшей — рахитичного сложения девушкой, которая выглядела необычайно перепуганной, — он с величайшими предосторожностями приблизился к ней и довольно быстро сумел успокоить — простым массированием спины: крепко обхватив ее и прижав к себе, он начал с силой проводить ладонями по обе стороны от основания позвоночника.
Несколько минут спустя танцовщица присоединилась к Пьеро на подмостках, хотя и слегка пошатывалась; но затем сделала «колесо» и прошлась на руках с необычайной ловкостью, что сопровождалось благоговейным молчанием зрителей — видимо, они были потрясены не столько ее мастерством, сколько ее необычайно хрупким телосложением. В этот момент он, Жан Корбель, которому оставались считаные месяцы до получения докторской степени, был готов поверить в величие своей миссии, почти божественной.