Ощутив, как сильно пересохло в горле, Жан отошел. Он не увидел главного элемента «картины», но отсутствие трупа производило даже более жуткое впечатление, придавая двум манекенам, застывшим в неестественных позах, и всей композиции в целом необыкновенно мрачный вид.
Чтобы избавиться от этого угнетающего видения, Жан опустил голову. Взгляд его упал на три небольшие круглые вмятины в ковре, образующие как бы вершины равностороннего треугольника. Как будто здесь недавно стоял небольшой трехногий столик или что-то в этом роде… Жан машинально обернулся и осмотрел комнату, но ничего похожего не обнаружил.
— Здесь была какая-то другая мебель? — спросил он у Берто.
— Насколько я знаю, нет. Кроме тела, отсюда ничего не уносили. А что?
Не отвечая, Жан снова поднес к глазам снимок. Судя по тому, как выглядел общий план, штатив полицейского фотографа стоял дальше, чем можно было предположить по вмятинам на ковре. Жан сделал несколько шагов назад и увидел аналогичные следы — но на сей раз вершины воображаемого треугольника были расположены на большем расстоянии друг от друга.
— Ты, случайно, не знаешь, полицейский фотограф сделал только один снимок или несколько, под разными углами?
— Понятия не имею, — ответил Берто, который открыл окно и сейчас смотрел наружу сквозь ставни.
Затем он закрыл окно и приблизился к печке. Жан вновь склонился над тремя вмятинами, которые обнаружил первыми — теми, что были ближе к манекенам.
— Сегодня здесь все мертво, если можно так выразиться, — сказал Берто, на которого, должно быть, угнетающе действовала тишина. — Но ты бы видел, что здесь творилось вчера утром! Приехал начальник полиции района Отей, некто Пуанзо, прокурор республики Бернар, следователь Антонен, Граньон, префект полиции, Тайлор и Горон, соответственно начальник сыскной полиции и его заместитель. Лувье — комиссар, которому поручено вести расследование… Это не считая фотографа и нескольких рядовых полицейских. Я как будто попал на торжественный банкет в резиденции сыскной полиции! Да и никто, я уверен, никогда не видел подобного сборища! Но, поскольку выяснилось, что девушка не была похищена и не подверглась насилию, все эти господа довольно быстро заскучали. Каков же тогда мотив преступления? А не зная мотива, как вычислить убийцу?
Жан не отвечал. Солнце заслонили облака, и свет в комнате стал совсем тусклым, а картина — еще более мрачной. Взгляд Жана то и дело останавливался на вытянутой руке одного из манекенов, указывавшей, как видно было на снимке — да и можно было догадаться по изначальной композиции картины Мане, — на мертвое тело Анриетты Менар. Несмотря на то что трупа здесь уже не было, Жан, словно под воздействием какой-то оптической иллюзии, видел белый, чуть светящийся призрак на том месте, где мертвая девушка находилась еще совсем недавно.
— Ну с меня, пожалуй, хватит, — произнес он вполголоса, не оборачиваясь, словно бы для самого себя, а не Берто, который ушел в другой конец комнаты.
Ветер прогнал набежавшее облака, и в комнату вернулось прежнее освещение. Но даже когда он и Берто вышли во двор на яркое солнце, Жан все еще не мог прийти в себя после увиденного. Они пешком дошли до Сены и сели на прогулочный пароходик, который довез их до центра Парижа. Эта поездка оказалась гораздо более приятной и бодрящей, чем предыдущая — в фиакре.
С трудом перешагнув через клетки с курами, которые везла с собой какая-то мегера, они сошли на пристань недалеко от здания парижского муниципалитета. Жан, не произнесший ни слова с самого начала поездки, по-прежнему молчал. Берто взглянул на него с легкой насмешкой.
— Что, не слишком похоже на те картины, которые ты видел в Лувре? — спросил он.
После того как они распрощались, Жан направился к мосту, чтобы перейти на левый берег. Он мог бы сойти и раньше: пароходик останавливался на набережной Вольтера, и от пристани до дома было совсем недалеко. Но он решил прогуляться вдоль набережной, глядя на воду, вид которой всегда его успокаивал, прогоняя черные мысли.
Добравшись до дома, Жан сразу поднялся к себе. Недавнее зрелище по-прежнему его угнетало. Он вспомнил историю Терраса, с описанием такой же мизансцены в Экс-ан-Провансе… Жан ничего не сказал об этом Раулю Берто. Но что он мог сказать? Все случившееся было так смутно, так… необъяснимо.
Сибилла еще не возвращалась — сегодня вечером она играла в театре. Интересно, много ли народу собралось посмотреть пьесу Лабиша?.. Жан предпочел бы, чтобы в этот вечер Сибилла ждала его дома. Он налил себе вина. Первые же несколько глотков принесли ему то, в чем он так нуждался: словно некий защитный барьер воздвигся между ним и картиной, отпечатавшейся в его памяти во всех подробностях и еще более жуткой оттого, что ее смысла он не понимал. В самом деле, чему она служила? В чьем больном мозгу могла зародиться такая мысль — убивать ради того, чтобы создавать подобные картины?.. Причем даже не ради славы: «художник», судя по всему, решил сохранить инкогнито. Какая разновидность безумия могла породить такое преступление? Методично осуществленное и тщательно подготовленное — вплоть до малейших деталей, вроде вишен в корзине и фона, нарисованного на холсте? И отчего такая жестокость — посадить жертву прямо напротив печи, откуда шел ядовитый дым?