Но Жан не переставал напряженно думать обо всем случившемся, и даже привычный поток пациентов, один за другим жалующихся ему на свои хвори, не мог его отвлечь. Манеры комиссара и его почти нескрываемое убеждение, что Жан суется не в свое дело, не могли не уязвить молодого медика. Равнодушие к несчастным жертвам возмущало его до глубины души.
Берто также не мог сказать ничего нового по поводу расследования, лишь подчеркивая полное отсутствие мотивов. Но почему обязательно нужно было рассматривать это убийство именно под таким углом зрения? Да, отсутствие классических мотивов было налицо. Смерть Анриетты Менар не была следствием жажды наживы, похоти или ревности — тех побуждений, с которыми привыкли иметь дело господа из сыскной полиции.
Но та «неживая картина», частью которой стало ее мертвое тело, — не была ли она создана под влиянием совершенно других мотивов, тех, что превосходят понимание полицейских, лишенных воображения, и тем не менее существуют? Такие мотивы наводят на мысль о необычном убийце, далеком от обычных страстей и того, что принято называть «нормальностью» в медицинском смысле слова. Существе такого типа, о существовании которого комиссар Лувье, закосневший в своей самоуверенности, даже не подозревает…
Все эти размышления теснились в голове Жана целый день, отвлекая от повседневных забот.
Пациенты шли один за другим. При всем разнообразии их историй, взглядов, манеры себя держать, роста, комплекций, запахов, всех этих людей, которые видели в нем последнюю надежду, объединяли страх и покорность судьбе. Они похожи были на раненых животных. «У вас такой доброжелательный взгляд! — как-то сказала ему одна из пациенток, больная туберкулезом. — Это большая редкость в вашем возрасте!» Комплимент заставил его улыбнуться. Но в глубине души он и сам опасался, что с годами изменится не в лучшую сторону.
Но, во всяком случае, до этого было еще далеко.
К концу дня, когда мысленные рассуждения Жана текли словно бы сами по себе, не мешая ему осматривать больных, выписывать рецепты и давать рекомендации, он пришел к следующему выводу: поскольку это преступление не вызвано каким-либо из обычных мотивов, а преступник, судя по всему, далек от психической нормальности, почему бы не поговорить об этом со специалистом по душевным расстройствам, с врачом, чьи пациенты ведут себя не так, как все остальные? Человек, который общается с подобными людьми по восемь часов в сутки, наверняка сможет дать ему какие-то объяснения.
На площади Пале-Ройяль Жан поднялся на второй этаж битком набитого омнибуса, следующего в Пасси. Как и во время своей недавней поездки в Отей, Жан направлялся к западной оконечности города, в котором родился и вырос и который прекрасно знал.
Он родился во времена Второй империи, в 1857 году. Ему довелось пережить и суровый период осады Парижа в 1870 году, и переход к Третьей республике, и ужасы Коммуны — на улицах лежало множество неубранных трупов, и это зрелище навсегда запечатлелось в его памяти. На его глазах происходила последующая модернизация города, возникали новые бульвары и улицы, широкие, как реки, разрушались сотни старых домов и возводились здания нового типа, из обтесанных камней, с цинковыми или сланцевыми кровлями. Все материалы, необходимые для строительства, перевозили по Сене баржи, все более увеличивающиеся в размерах и многочисленные. Он видел, как изменяется уличное освещение — появляются сначала газовые фонари, потом электрические. Он видел, как город заполняется потоками людей — появление железной дороги облегчило им передвижение, — стекающимися со всех концов страны и даже из соседних стран, таких как Италия и Испания; одни приезжали в поисках богатства, другие, более здравомыслящие, — всего лишь в поисках ежедневного пропитания. По мере того как мужчины, женщины и дети прибывали, город постепенно поглощал их, растворял в себе: каждый из приезжих в меру своих сил участвовал в преображении столицы, требующей так много рабочих рук, так много специалистов разных профессий. Каждый год она не только принимала, но и отторгала какое-то их количество — главным образом больных, чье здоровье не выдерживало слишком тяжелых условий жизни в темных переполненных конурках, куда не проникали солнце и воздух, и скудного питания, совершенно недостаточного для выполнения тяжелой работы. Однако тысячи этих анонимных трагедий не мешали городу расширяться, населению — увеличиваться, а городским огням — сиять еще ярче.