Однако он вспомнил, что Полина Мопен была найдена восемь дней спустя после своего исчезновения, и, по заключению судмедэксперта, смерть наступила ближе к концу этого временного промежутка. Анриетта Менар также оставалась в живых некоторое время, прежде чем была отравлена газом. Это позволяло предположить, что убийца в течение нескольких дней оставляет своих жертв в живых — возможно, чтобы как-то подготовить их для будущей «мизансцены»… но лучше об этом не думать. Так или иначе, есть хоть какая-то надежда. При условии, что Лувье не будет терять время, а также слишком заботиться о своих прерогативах.
У Жана оставались еще некоторые предположения, которые надо было бы обдумать, но он слишком устал. Ему казалось, что он попал в какую-то иную вселенную, для существования в которой совершенно не приспособлен. И даже если интуиция отчетливо подсказывала ему, что Сибилла похищена, он не мог понять, каким образом это могло произойти так быстро.
Созерцание собственных ботинок также не могло ничем помочь. Черные ботинки со шнуровкой, уже старые, кое-где потрескавшиеся, часто покрытые грязью или пылью от беготни по улицам и подъемам по лестницам в многоквартирных домах, где он навещал больных. И сумка с инструментами не таила никаких сюрпризов, знакомая до мелочей. Благодаря этим инструментам для первичного осмотра и средствам оказания первой помощи он везде чувствовал себя нужным, находящимся на своем месте. Везде, но только не здесь, в этом широком, пыльном, неуютном коридоре, по которому торопливо проходили суровые и бесцеремонные люди.
Он нервно постукивал пальцами по котелку, который держал на коленях. Невозможно было сидеть неподвижно и ждать. Никогда не зависеть от других — не этому ли учил его отец? Сам он никогда ни на кого не рассчитывал. Жан также взял это себе за правило еще в период учебы, и с тех пор никогда от него не отступал. Да и на кого ему было рассчитывать, кроме как на своих пациентов? Вряд ли он может положиться на Лувье в этом деле, в котором комиссар ничего не понимал…
Когда настенные часы показали девять, Жан не выдержал, подхватил сумку, поднялся и направился к выходу. Ему показалось, что на набережной он заметил комиссара Лувье, беседующего с человеком, который был настолько же высок и сухощав, насколько сам комиссар — грузен и приземист. В сложенной лодочкой руке Лувье держал короткую толстую курительную трубку, струя дыма от которой тянулась в сторону Сены. Но Жану было уже не до него. Он быстро прошел мимо Дворца юстиции, куда спешили на службу адвокаты, судьи, секретари и прочие служители закона, затем перешел по мосту на правый берег реки.
Жан помнил, что простился с Обскурой на улице Грузчиков, у дома номер «7». Сейчас он направлялся именно туда. Это было недалеко, и минут через десять он оказался на месте. Ему нужно было встретиться с ней — она явно что-то знала. С того вечера она ничем о себе не напоминала. Из-за того, что он провожал ее, его самого выследил человек в клетчатом костюме, который дошел за ним до самого его дома, а на следующий вечер оказался у театра, где играла Сибилла. Именно за ней он охотился. Иначе зачем бы взял на себя труд выслеживать его?
На улице Риволи Жан чуть не попал под битком набитый омнибус. На него посыпались ругательства, но он почти не обратил на них внимания. Обскура слишком тесно связана с этой историей, чтобы оставить ее в покое и не пытаться разыскать… Обскура, изображавшая Олимпию в заведении мамаши Брабант; Обскура, в сети которой он позволил себя заманить под внимательным взглядом ее сообщника, следившего за ним сначала в «Фоли-Бержер», потом на протяжении всего пути домой, включая и ту часть маршрута, по которому он довел Обскуру до ее дома, где тщетно пытался ее поцеловать… И все это — в тот самый вечер, когда Сибилла впервые вышла на большую парижскую сцену!
Жан был уже почти у цели. Несмотря на всю сложность ситуации, он ощутил прилив радостного возбуждения при мысли о том, что сейчас снова увидит ее — Обскуру, женщину с золотистым блеском в глазах и звонким хрустальным смехом, который ему так приятно было слышать, даже когда она смеялась над ним… Жан чувствовал себя словно наэлектризованным.
Опьяненный своими мечтами, он наконец дошел до ее дома и машинально огляделся по сторонам. Улица была пустынна, только двое детей сидели на кромке тротуара в компании тощей собаки. Жан подошел к двери и остановился в нерешительности.