И наконец, в памяти Жана всплыла одна подробность из второго письма Марселя Терраса: тот упоминал распахнутые настежь окна дома, в котором позднее был обнаружен труп. До сих пор Жан не находил этому объяснения, но теперь догадался: чтобы фотографировать в доме, убийце был нужен яркий свет! Ради того, чтобы увековечить свой «шедевр», он даже пошел на риск быть замеченным снаружи — как это в самом деле и произошло. Но он не мог устоять — эта потребность была сильнее его. Теория Бланша оказалась абсолютно верна. Мономаньяк, одержимый жаждой творчества, для которого убийство — лишь способ достижения цели, но не самоцель.
Все сходится.
Бланш прав.
Теперь ясен мотив преступлений.
И Обскура, вдруг вынырнувшая словно из ниоткуда — под видом цепочки латинских букв над витриной с фотокамерами…
Как же он раньше об этом не подумал? Ведь все это ясно указывало на нее!
Все разрозненные сведения собирались в единое целое, как детали головоломки, — вплоть до гипотезы Бланша, что убийцей движут стремление к подражанию, жажда славы и гордыня. Вплоть до того, что рассказал ему отец накануне — о работах Мане, о его технике живописи, восходившей к традициям старых мастеров…
Не имея возможности сравниться с гением Мане, убийца решил превзойти живописца в сфере скандалов, возникавших вокруг его наиболее известных полотен. Для этого он начал создавать собственные «шедевры», главными элементами которых были трупы убитых им жертв. И фотографировал их, чтобы навеки запечатлеть для истории. Не кто иной, как этот человек, был клиентом Обскуры (она упоминала его фамилию — Фланель), который и дал молодой женщине это прозвище, когда она позировала ему под видом Олимпии, — по латинскому названию фотокамеры, camera obscura. Может быть, он ее даже сфотографировал. Об этом она не сочла нужным упоминать…
Во что бы то ни стало ему нужно найти Обскуру. Ее или хотя бы Миньону, ее подругу… Перетряхнуть все публичные дома, снова отправиться в «Фоли-Бержер», где она, судя по всему, часто бывает. Но на сей раз — в сопровождении Лувье!
Окрыленный вновь вспыхнувшей надеждой, Жан отвернулся от витрины и почти бегом направился на набережную Орфевр, чтобы встретиться с комиссаром: теперь тот просто обязан выслушать все новые сведения и аргументы.
Он надеялся, что пациенты простят ему отсутствие, хотя и чувствовал угрызения совести, думая об этих людях, дожидающихся его у дверей приемной или прямо на тротуаре.
Глава 21
Голова у нее раскалывалась. Боль то нарастала, то утихала — ритмично, словно морские волны, накатывающие на берег и снова отступающие. Обычно в таких случаях Жан мягко массировал ей виски, говоря, что чувствует, как пульсируют маленькие жилки под кожей… Однако сейчас его здесь не было, и ей больше ничего не оставалось, как сжаться в комочек и крепко закрыть глаза. Но боль от этого только усилилась.
Может быть, это качели, на которых сидит веселый китайчонок в островерхой соломенной шляпе, регулярно ударяют ее по голове?.. Эта совершенно нелепая мысль заставила ее очнуться. Она приоткрыла один глаз. Повторяющийся рисунок на обоях, серо-голубой на желтом фоне — кобальт на стронциевом пигменте, смешанном со свинцовыми белилами, — изображал китайчонка на веревочных качелях, которые толкала дородная матрона с лунообразным лицом и глазами-щелочками. Она была полностью поглощена своим занятием, так что даже не замечала маленькую обезьянку, вроде уистити, взобравшуюся по одной из веревок.
Сибилла слегка нахмурилась, и даже это слабое сокращение лицевых мышц вызвало очередной приступ боли. Она подняла глаза. Все тот же узор, до самого потолка… Кончиком пальца она осторожно коснулась обоев. Они были старыми, выцветшими и нежными на ощупь, словно бархат. Она машинально провела рукой по гладкой поверхности, и вдруг наткнулась на шероховатый рубец. Взглянув на это место, она увидела тянущиеся параллельно следы — кажется, от ногтей… словно кто-то в отчаянии царапал стену. Кроме того, уже знакомая группа — китайская матрона, ее сидящий на качелях сын и обезьянка — в нескольких местах была покрыта какими-то буроватыми пятнами.