Стилизованный осел
Ария для безголосых
Голова моя – темный фонарь с перебитымистеклами,С четырех сторон открытый враждебным ветрам.По ночам я шатаюсь с распутными пьянымиФеклами,По утрам я хожу к докторам.Тарарам.
Я волдырь на сиденье прекрасной российскойсловесности,Разрази меня гром на четыреста восемь частей!Оголюсь и добьюсь скандалезно-всемирнойизвестности,И усядусь, как нищий-слепец, на распутье путей.
Я люблю апельсины и всё, что случайно рифмуется,У меня темперамент макаки и нервы как сталь.Пусть любой старомодник из зависти злитсяи дуетсяИ вопит: «Не поэзия – шваль!»
Врешь! Я прыщ на извечном сиденье поэзии,Глянцевито-багровый, напевно-коралловый прыщ,Прыщ с головкой белее несказанно жженоймагнезииИ галантно-развязно-манерно-изломанный хлыщ.
Ах, словесные тонкие-звонкие фокусы-покусы!Заклюю, забрыкаю, за локоть себя укушу.Кто не понял – невежда. К нечистому!Накося-выкуси.Презираю толпу. Попишу? Попишу, попишу…
Попишу животом, и ноздрей, и ногами, и пятками,Двухкопеечным мыслям придам сумасшедшийразмах,Зарифмую всё это для стиля яичными смяткамиИ пойду по панели, пойду на бесстыжих руках…
Недоразумение
Она была поэтесса,Поэтесса бальзаковских лет.А он был просто повеса,Курчавый и пылкий брюнет.
Повеса пришел к поэтессе.В полумраке дышали духи,На софе, как в торжественной мессе,Поэтесса гнусила стихи:
«О, сумей огнедышащей ласкойВсколыхнуть мою сонную страсть.К пене бедер за алой подвязкойТы не бойся устами припасть!
Я свежа, как дыханье левкоя…О, сплетем же истомности тел!»Продолжение было такое,Что курчавый брюнет покраснел.
Покраснел, но оправился быстроИ подумал: была не была!Здесь не думские речи министра,Не слова здесь нужны, а дела…
С несдержанной силой кентавраПоэтессу повеса привлек,Но визгливо-вульгарное: «Мавра!!» —Охладило кипучий поток.
«Простите… – вскочил он. – Вы сами…»Но в глазах ее холод и честь:«Вы смели к порядочной даме,Как дворник, с объятьями лезть?!»
Вот чинная Мавра. И задомУходит испуганный гость.В передней растерянным взглядомОн долго искал свою трость…
С лицом белее магнезииШел с лестницы пылкий брюнет:Не понял он новой поэзииПоэтессы бальзаковских лет.
Переутомление
Посвящается исписавшимся «популярностям»
Я похож на родильницу,Я готов скрежетать…Проклинаю чернильницуИ чернильницы мать!
Патлы дыбом взлохмачены,Отупел, как овца, —Ах, все рифмы истраченыДо конца, до конца!..
Мне, правда, нечего сказать сегодня, как всегда,Но этим не был я смущен, поверьте, никогда —Рожал словечки и слова, и рифмы к ним рожал,И в жизнерадостных стихах, как жеребенок, ржал.
Паралич спинного мозга!Врешь, не сдамся! Пень-мигрень,Бебель-стебель, мозга-розга,Юбка-губка, тень-тюлень.
Рифму, рифму! Иссякаю —К рифме тему сам найду…Ногти в бешенстве кусаюИ в бессильном трансе жду.
Иссяк. Что будет с моей популярностью?Иссяк. Что будет с моим кошельком?Назовет меня Пильский дешевой бездарностью,А Вакс Калошин – разбитым горшком…
Нет, не сдамся… Папа-мама,Дратва-жатва, кровь-любовь,Дама-рама-панорама,Бровь, свекровь, морковь… носки!
Два толка
Одни кричат: «Что форма? Пустяки!Когда в хрусталь налить навозной жижи —Не станет ли хрусталь безмерно ниже?»
Другие возражают: «Дураки!И лучшего вина в ночном сосудеНе станут пить порядочные люди».
Им спора не решить… А жаль!Ведь можно наливать… вино в хрусталь.
Недержание
У поэта умерла жена…Он ее любил сильнее гонорара!Скорбь его была безумна и страшна —Но поэт не умер от удара.
После похорон сел дома у окна,Весь охвачен новым впечатленьем —И спеша родил стихотворенье:«У поэта умерла жена».