Сиропчик
Дамам, чирикающим в детских журналах
Дама, качаясь на ветке,Пикала: «Милые детки!Солнышко чмокнуло кустик…Птичка оправила бюстикИ, обнимая ромашку,Кушает манную кашку…»
Дети, в оконные рамыХмуро уставясь глазами,Полны недетской печали.Даме в молчанье внимали.Вдруг зазвенел голосочек:«Сколько напикала строчек?..»
Корней Белинский
Посвящается К. Чуковскому
В экзотике заглавий – пол-успеха,Пусть в ноздри бьет за тысячу шагов:«Корявый буйвол», «Окуни без меха!»,«Семен Юшкевич и охапка дров».
Закрыв глаза и перышком играя,Впадая в деланный холодно-мутный транс,Седлает линию… Ее зовут – кривая,Она вывозит и блюдет баланс.
Начало? Гм… Тарас убил АндреяНе за измену Сечи… Раз, два, три!Но потому, что ксендз и два евреяДержали с ним на сей предмет пари.
Ведь ново! Что-с? Акробатично ново!Затем – смешок. Стежок. Опять смешок.И вот – плоды случайного улова —На белых нитках пляшет сотня строк.
Что дальше? Гм… Приступит к данной книжке,Определит, что автор… мыловар,И так смешно раздует мелочишки,Что со страниц пойдет казанский пар.
Страница третья. Пятая. Шестая…На сто шестнадцатой – «собака» через «ять»!Так можно летом на стекле, скучая,Мух двадцать, размахнувшись, в горсть поймать.
Надравши «стружек» кстати и некстати,Потопчется еще с полсотни строк:То выедет на а́нглийской цитате,То с реверансом автору даст в бок.
Кустарит парадокс из парадокса…Холодный пафос недомолвок – гол,А хитрый гнев критического боксаВсё рвется в истерический футбол…
И наконец, когда мелькнет надежда,Что он сейчас поймает журавля,Он вдруг смущенно потупляет веждыИ торопливо… сходит с корабля.
Post scriptum. Иногда Корней БелинскийСечет господ, цена которым грош, —Тогда гремит в нем гений исполинскийИ тогой с плеч спадает макинтош!
Читатель
Я знаком по последней версииС настроением Англии в Персии И не менее точно знакомС настроеньем поэта Кубышкина,С каждой новой статьей Кочерыжкина И с газетно-журнальным песком.
Словом, чтенья всегда в изобилии —Недосуг прочитать лишь Вергилия, Говорят: здоровенный талант!Да еще не мешало б Горация —Тоже был, говорят, не без грации… А Шекспир, а Сенека, а Дант?
Утешаюсь одним лишь – к приятелям(Чрезвычайно усердным читателям) Как-то в клубе на днях я пристал:«Кто читал Ювенала, Вергилия?»Но, увы (умолчу о фамилиях), Оказалось – никто не читал!
Перебрал и иных для забавы я:Кто припомнил обложку, заглавие, Кто цитату, а кто анекдот,Имена переводчиков, критику…Перешли вообще на пиитику — И поехали. Пылкий народ!
Разобрали детально Кубышкина,Том шестой и восьмой Кочерыжкина, Альманах «Обгорелый фитиль»,Поворот к реализму ПоплавкинаИ значенье статьи Бородавкина «О влиянье желудка на стиль»…
Утешенье, конечно, большущее…Но в душе есть сознанье сосущее,Что я сам до кончины моей,Объедаясь трухой в изобилии,Ни строки не прочту из Вергилия В суете моих пестреньких дней!
Невольное признание
Гессен сидел с Милюковым в печали.Оба курили, и оба молчали.
Гессен спросил его кротко, как Авель:«Есть ли у нас конституция, Павел?»
Встал Милюков. Запинаясь от злобы,Резко ответил: «Еще бы! Еще бы!»
Долго сидели в партийной печали.Оба курили, и оба молчали.
Гессен опять придвигается ближе:«Я никому не открою – скажи же!»
Раненый демон в зрачках Милюкова:«Есть – для кадет! А о прочих ни слова…»
Мнительный взгляд на соратника бросив,Вновь начинает прекрасный Иосиф:
«Есть ли…» Но слезы бегут по жилету —На ухо Павел шепнул ему: «Нету!»
Обнялись нежно и в мирной печалиДолго курили и долго молчали.
Молитва
Благодарю Тебя, Создатель,Что я в житейской кутерьмеНе депутат и не издательИ не сижу еще в тюрьме.