Лошади
Четыре кавалераДежурят возле сквера, Но Вера не идет.
Друзья от скуки судятБока ее и груди, Ресницы и живот.
«Невредная блондинка!»– «Н-да-с, девочка с начинкой…» – «Жаль только, не того-с!»
– «Шалишь, а та интрижкаС двоюродным братишкой?» – «Ну, это, брат, вопрос».
Вдали мелькнула Вера.Четыре кавалера С изяществом стрекоз
Галантно подлетелиИ сразу прямо к цели: «Как спали, хорошо-с?»
– «А к вам, ха-ха, в окошкоСтучалась ночью кошка…» – «С усами… ха-ха-ха!»
Краснеет Вера густоИ шепчет: «Будь вам пусто! Какая чепуха…»
Подходит пятый лихоИ спрашивает тихо: «Ну, как дела, друзья?»
Смеясь, шепнул четвертый:«Морочит хуже черта — Пока еще нельзя».
– «Смотри… Скрывать негоже!Я в очереди тоже…» – «Само собой, мой друг».
Пять форменных фуражекИ десять глупых ляжек Замкнули Веру в круг.
Из гимназических воспоминаний
Пансионеры дремлют у стены(Их место – только злость и зависть прочим).Стена – спасенье гимназической спины:Приткнулся, и часы уже короче.
Но остальным, увы, как тяжело:Переминаются, вздыхают, как тюлени,И, чтоб немножко тело отошло,Становятся громоздко на колени.
Инспектор в центре. Левый глаз, устал —Косится правым. Некогда молиться!Заметить надо тех, кто слишком вял,И тех, кто не успел еще явиться.
На цыпочках к нему спешит с мольбойВзволнованный малыш-приготовишка(Ужели Смайльс не властен над тобой?!).«Позвольте выйти!» Бедная мартышка…
Лишь за порог – всё громче и скорейПо коридору побежал вприпрыжку.И злится надзиратель у дверей,Его фамилию записывая в книжку.
На правом клиросе серебряный тено́рСолирует, как звонкий вешний ветер.Альты за нотами, чтоб не увидел хор,Поспешно пожирают «Gala Peter».
Но гимназистки молятся до слезПод желчным оком красной классной дамы,Изящные, как купы белых роз,Несложные и нежные, как гаммы.
Порой лишь быстрый и лукавый глазПеремигнется с миловидным басом —И рявкнет яростней воспламененный бас,Условленным томим до боли часом.
Директор – бритый, дряхленький Кащей —На левом клиросе увлекся разговором.В косые нити солнечных лучейВплыл сизый дым и плавится над хором.
Усталость дует ласково в глаза.Хор всё торопится – скорей, скорей, скорее…Кружатся стены, пол и образа,И грузные слоны сидят на шее.
Виленский ребус
О Рахиль, твоя походкаОтдается в сердце четко…Голос твой – как голубь кроткий, Стан твой – тополь на горе,И глаза твои – маслины,Так глубоки, так невинны,Как… (нажал на все пружины — Нет сравнений в словаре!).
Но жених твой… Гром и пушка!Ты и он – подумай, душка:Одуванчик и лягушка, Мотылек и вурдалак.Эти жесты и улыбки.Эти брючки, эти штрипки…Весь до дна, как клейстер липкий, — Мелкий маклер и пошляк.
Но, дитя, всего смешнее,Что в придачу к ГименеюТы такому дуралею Триста тысяч хочешь дать…О, Рахиль, царица Вильны!Мысль и логика бессильны, —Этот дикий ребус стильный И Спинозе не понять.
Первая любовь
А. И. Куприну
Из-за забора вылезла лунаИ нагло села на крутую крышу.С надеждой, верой и любовью слышу,Как запирают ставни у окна.Луна!
О, томный шорох темных тополейИ спелых груш наивно-детский запах!Любовь сжимает сердце в цепких лапах,И яблони смеются вдоль аллей.Смелей!
Ты там, как мышь, притихла в тишине?Но взвизгнет дверь пустынного балкона,Белея и шумя волнами балахона,Ты проскользнешь, как бабочка, ко мне.В огне…
Да – дверь поет. Дождался наконец.А впрочем, хрип, и кашель, и сморканье,И толстых ног чужие очертанья —Всё говорит, что это твой отец.Конец.
О, носорог! Он смотрит на луну,Скребет бока, живот и поясницуИ, придавив до плача половицу,Икотой нарушает тишину.Ну-ну…
Потом в туфлях спустился в сонный сад,В аллее яблоки опавшие сбирает,Их с чавканьем и хрустом пожираетИ в тьму вперяет близорукий взгляд.Назад!