Одна любопытная деталь. Перед приходом Чхеидзе с фабрики убрали старого директора и спешно поставили Ивана Трофимовича Топорова, о котором в архивах, как и о московском следе, - нигде ни слова. Кто был этот Топоров, чей был этот тихий дядя, при котором Чхеидзе практически ликвидировал фабрику как производственную единицу - не знает никто. Известно только, что за три месяца до суда его тихо сняли с должности и посадили на его место самого Чхеидзе, который наверняка заработал от Москвы свою долю, укрыл ее где-то надежно и был уверен, что ему сохранят жизнь. А Топорову дали в итоге шесть лет без конфискации, как и положено бывшему, снятому до суда с должности, директору. А не сняли - сидел бы Топоров тоже под расстрельной статьей. Значит, тоже был глубоко доверенным лицом, своим, тихим, послушным, нужным и понятливым. Чхеидзе в начале своей бурной деятельности сказал, собрав начальников цехов, заведующих всякими сладкими производствами и кладовщиков: - Не мешайте людям. Раньше у вас тут, я слышал, вообще нельзя было дотрагиваться до сырья и готовой продукции, если это не входит в процесс конвейерной операции изготовления. Теперь можно. Люди, рабочие люди, должны хорошо кушать, чтобы хорошо работать! Пусть едят, пусть несут! Старый бухгалтер жаловался на него в наш Совнархоз, даже первому секретарю ЦК КазССР Д.А.Кунаеву писал, да и не он один. Ни до верхов Совнархоза, ни до первого секретаря, естественно, жалобы не доходили, и вместо проверок оттуда мелкие чиновники присылали указания директору Топорову. Общая мысль отписок: обратить внимание, сделать внушение, строго и в последний раз сурово народ предупредить, чтоб впредь... Все, больше “нападений” на Чхеидзе Центральный республиканский архив не имеет. Не было их больше. А кто будет еще жаловаться на благодетеля, который не просто закрывал глаза на воровство, но просто открыто к нему призывал, почти умолял, уговаривал. И добивался! И словом, которое заставляло слушаться всех сотрудников, и делом! Технологию хищений, причем не одну, мы описывать не будем. Это скучно: предельно примитивные бумажные фальшивки, полная отмена материальной ответственности заведующих производством, начальников цехов и даже кладовщиков. Такой мини-коммунизм в отдельно взятой организации. Все приходовалось внавал, завышалось на бумаге и уменьшалось на ней же в нужные моменты количество, менялась сортность, создавались несуществующие затраты на приобретение сырья и готового товара. Тоже все, ясное дело, на бумаге, которая всегда и везде обязана былаиз последних сил своих целлюлозных терпеть все, и терпела. Между бумажной жизнью фабрики и реальной создалась значительная пропасть, но все работники фабрики, как тренированные спортсмены, легко через нее три года подряд перепрыгивали. Поэтому возьмем из архивов сколько возможно стандартных примеров, пригодных для размеров этой статьи, любопытных, хотя умопомрачительных и диких. Первое. Чхеидзе был действительно уникален. Он безо всяких оправданий ругался и спорил с любой проверяющей комиссией и всегда (!) выигрывал. Последняя фраза, которую всегда слышали проверяющие: “Хлебом клянусь! Я грузин. А вы знаете, что такое грузин без денег? Нет таких грузин”. И заколдованная этим убеждением комиссия почему-то затихала и исчезала, груженая всем, что можно было унести с кондитерской фабрики. Чхеидзе мог в те годы громко сказать: “Это государство спасет только атомная бомба”. И ничего. А вот как воровали “низшие чины”. Низшая в табели о рангах - уборщица. Ну стандартно тащила, как везде в Союзе. Из милицейского рапорта от 10 декабря 1962 г: - “При выходе с фабрики у уборщицы Гармоненко изъято: в дамской сумочке - 21 штука шоколадных конфет “А ну-ка отними”, под платьем в мешочке - 800 г конфет “Счастливое детство”, под платком в прическе - 300 г конфет разных, в хозяйственной сумке - 400 г конфет “Снежок”.Сумка крепко и очень профессионально привязана лентой для обёртывания коробок конфетных к ноге под юбкой”. Те, которые именовались средним персоналом - кладовщики, экспедиторы, заведующие производством - тащили в итоге тоннами все, что можно увезти в фабричной же машине. Развозили прямо по “блатным точкам”, как свое собственное, вообще без документов. А воровали уже с клиническим синдромом жадности, не оставляя ничего, что находилось на территории фабрики. Частичный ремонт шел - так унесли почти все пиломатериалы, фанеру, краску, стекло. В общем, и несладкое воровать сладко... Мы взяли из архива отдельно все цифры, обозначающие украденное в тоннах и рублях. Но, поверьте, если сейчас начать называть эти данные - эту статью мы закончим нескоро и места нам в газете не хватит. Ну, например, украдено в два приема почти 30 тонн сахара. А это, между прочим, ровно полвагона. И такими цифрами можно заполнить всю газетную страницу. Тонны, тонны, десятки этих сладких тонн, ну и спирт, коньяк, очень необходимые для особенных дорогих конфет на сотни тысяч рублей... Но, если откровенно, дело-то вообще не столько в цифрах, сколько в принципе. Говорят полушутя, а может, так оно и было, даже кот, фабричный любимец, оставил в знак протеста территорию, потому что ему, коту, ни масла, ни сливок, ни даже молока... Дело все же в принципе. Сам Чхеидзе лично украл на полмиллиона рублей с хвостиком. Но не ради же этих денег посылала его сюда твердая рука Москвы? Так, например, он в Алма-Ату, город яблок, из Тбилиси со своего плодоконсервного завода наладил поставку детского яблочного пюре. Зачем? В то время Алма-Ата даже в неурожайные годы имела за сезон столько яблок, что на них кондитерская фабрика могла работать годами. Не скажите: из Тбилиси - пюре, из Алма-Аты в Тбилиси - деньги. Здесь пюре разворовывалось, а там деньги, которые, как известно, даже ворованные не пахнут - оставались. Высшим показателем беспредела на фабрике можно считать работу охранной службы - последнего оплота, призванного пресекать малейшее посягательство на государственное добро. Но охрана сама обнаглела настолько, что с утра еще самостоятельно тащила со склада и цехов спирт и сладкую закуску, а подпив, к вечеру уже ленилась ходить по складам и говорила выходящим со смены, а значит, несущим ворованное: “Если сейчас не принесешь сюда коньяка - не дадим вынести то, что ты сегодня украл”. В общем, на фабрике до конца 1963 года лихая воровская малина цвела и пахла ванилином. А посвященные во внутренние дела люди даже удивлялись, что в городские магазины вообще попадает хоть что-то из продукции нашей кондитерской. Хотя чему удивляться-то? Продавать-то продавали, но в основном то, что воровали, только от своего имени, как свое собственное. Деньги делили с продавцами. Насыщенно жили, полнокровно. Вот так и шли к коммунизму. Многие таким образом к нему тогда шли. Закончился же этот путь для тех лет тоже довольно традиционно. Восемьдесят человек с кондитерской фабрики судили, а самого нашего героя приговорили к высшей мере. О дальнейшем, впрочем, мы уже говорили.