А Валентиновка уцелела. Осталось деревней. И маленького клуба всем хватало, и танцплощадка деревянная, мелкой сеткой обнятая, юному народу нравилась. Тополя серебристые пробегали вокруг неё и уносились двумя рядами на все сельские улицы. А на них у каждого был свой дом, не скворечник неуклюжий, как у соседей. В котором жил народ без удовольствия.
Потому из Валентиновки не сбегал никто. И совхоз, укреплённый силами и шустростью молодых, был всегда передовиком.
- Когда человек на своей земле не временный, то он и работает всласть, - объявил однажды на каком-то митинге директор Мухин Данил Иваныч.
Володька почему-то это запомнил крепко. Главное - нигде и ни в чем не быть временным. Вот это врезалось в нутро.
Каждый день, добираясь до машинной станции думал Володька о разном, что успел увидеть, а то и хватануть от жизни. Он, может, и побольше успевал поразмышлять, если бы дорожка вела к центральным воротам метров на сто влево. Но работяги давно уже втихаря, ночью безлунной, ломами продолбили в бетонном заборе дыру, куда легко вошел бы двухметровый, в меру толстый механизатор. Каких, правда, в деревне и не было никогда. У дыры имелся и ещё один плюс. Выныривая из неё, каждый шофер или тракторист упирался носом прямо в Доску показателей, а, отвернув взгляд вправо, упирался взглядом в Доску Почета. И это стопроцентно помогало всем переключиться с домашнего настроя на трудовой. Володька Токарев привычно оценил на пятёрку своё место на Доске Почета:
- Вот тебя я сегодня сделаю как ребёнка, - сказал он фотографии Вити Гаранина, вечного передовика, глядевшего в объектив скромно, но строго.
- Что, Вовка, поправился? - спросил бригадир Санин, без интереса обследовав Володькину лоснящуюся щёку. - Зря ты ешь одной стороной. Надо и другую тренировать. Вот такая будет ряха.
Он нарисовал двумя руками в воздухе здоровенный круг.
И громко, не по-утреннему, захохотал из уважения к своему чувству юмора. До того звонко заливался минут пять бригадир, что метров в двадцати отозвалась ему дребезгом пустая цистерна из-под солярки.
- Зуб схватило, - небрежно, по-мужски, сказал Володька Токарев. - Нехай саднит. Не тресну. Где сегодня камыш режем-то? Хочу Гаранина сегодня наказать. Зубу удовольствие доставить.
Бригадир Санин почесал подбородок спичкой.
- Ну, наказать оно может и не выгорит, а рискнуть - рискни. Прояви бодрость.
- Поглянем попозже, - с натугой растянул губы в улыбку Токарев - А то и накажу! Чего мне!
Санин ещё раз почесал спичкой подбородок, глянул на часы и сказал тихо.
-У нас сегодня директор с парторгом на лёд поехали. Проверять будут, сколько мы нарезали. Работа не раньше десяти начнется. Мешать им зачем? Пусть считают. К десяти и двинемся. А ты пока двигай к Тихомирову в больничку. Ещё восьми нет. Пусть он зуб твой выдернет. А то не лицо, а тыква натуральная у тебя. И воспаление на другие зубы перекинется. Тогда не скоро на трактор сядешь. А Гаранин процентов набьёт на тройную премию. Давай, не чешись. Дело серьезное - больной зуб.
Минут через десять Володька Токарев уже скрёб веником валенки до полной сухости на больничном крыльце.
Доктор Тихомиров, молодой парень лед тридцати с небольшим прицепом, шесть лет назад приехавший в Валентиновку после гибели жены по направлению Облздрава, вправлял на кушетке руку слесаря Никишина в плечо. Вывихнул, когда закручивал в тиски заготовку для треснувшей карданной сцепки на Газ-51.