Начало формы
26. ТАКАЯ РАБОТА
В понедельник Петров клал внутреннюю стенку в два кирпича с дыркой для вентилятора. Перед обедом пришёл мастер, посмотрел на стенку сбоку и сказал: - Просил я тебя, Федя, не ходи по воскресеньям к Шифоньерскому. – Видишь, крен теперь стена даёт, вроде в сон её тянет… И кирпич у тебя танцует, Федя, ровно артист. И дырку ты, обрати внимание, не с той стороны пристроил… Говорил ведь: сиди в воскресенье дома или в библиотеку сходи, в читальный зал, спецлитературу полистай. Эх, Федя… - Ну, чего ты, Захарыч, - сказал Петров, роняя голову на прохладный кирпич, - не надо, ну… Далась она тебе, эта стенка, вместе с дыркой. Я тебе завтра пять таких до обеда поставлю, ты ж меня знаешь. - Да ведь некуда уже их лепить, Феденька, - горько улыбнулся мастер, - твоя – последняя. И вообще, сегодня к нам комиссия приедет. Рабочая. Сдавать нам этот домик скоро, никуда не денешься… А стенка твоя, не дай бог, на эту комиссию ссыплется. Тогда ты, Федя, считай, без премии, а меня, надо полагать, - того… - Да ты что, Захарыч! – воскликнул Петров шёпотом, перекладывая голову с нагретого кирпича на прохладный, - что ж то ты говоришь-то! Когда же такое было, чтоб мы – без премии? Панель торцовая, вспомни, в прошлом месяце соскочила – ничего. Пролёт лестничный Вася с Сергуней на шестом этаже забыли повесить – тоже ничего. А когда Зюзин с Мышьевым душ по всему дому в спальнях прикрутили – кто нас рублём обидел? - Так мы же тот дом как экспериментальный оформили, - вспомнил мастер, закуривая. – Там ещё и окон, кажись, не хватило. Восемь штук. Коля Сидоров в чертёж не глянул и бетонной стеной те места заложил… А премия, однако, действительно, ничего… - Ну, вот, - успокоился Петров и сдвинул голову на два кирпича влево. – а то, ссыплется, комиссию придавит, премии не будет. Комиссия, во-первых, вся поголовно в касках. Во-вторых, их там десять мужиков. Их десять, нас тут пятнадцать плюс прораб. Пусть на них три таких стенки свернутся – через пять минут всех в строй поставим. - Молодой ты, Федюня, - сказал мастер, отходя от стенки, - зелёный. Всё тебе просто-запросто. А я вот помню – Мальцев дом сдавал, бедненький. Так у него там один, из комиссии который, к полу прилип. И не пускали же его в ту комнату, сдерживали. Полюбовался, мол, прихожей и давай дальше. А он, как назло – любопытный… Ну, дошёл до середины и прилип. Намертво. Канат ему бросили и дёрнули вшестером. Отклеили, конечно. Но не целиком. Без туфлей. - И что? – спросил Петров, - поглаживая холодным кирпичом затылок, - не дали премию? Мастер закурил, задумался. - А ведь глянь-ка, Феденька, дали, однако… Точно, дали. И благодарность ещё всем шестерым за то, что не позволили ответственному лицу присохнуть к сурику.
После обеда пришла комиссия. - Вот, - сказал мастер, показывая на стенку. – Это наш последний штрих к картине досрочной сдачи объекта. С планом мы справились на на сто два целых, четыре десятых и одиннадцать сотых процента, что на ноль целых, две десятых и тридцать одну сотую выше, чем за этот период позапрошлого года… Комиссия от всего сердца зааплодировала, отчего стенка сразу упала и всех, кто был, придавила.
В пятницу мастер вышел на работу. Петров клал наружную стенку в три кирпича с большой дыркой для окна. Мастер поглядел на стенку сбоку и сказал: - Выходной, Федюня, вроде, завтра, а стенка у тебя уже как больная. К земле её гнёт и кирпич опять танцует… Петров почесал голову о прохладный кирпич и удивился шёпотом: - Где ты, Захарыч, видел такого каменщика, который бы на другой день после заслуженной премии ровную стенку клал? Вспоминал мастер, вспоминал… Не вспомнил
ЭССЕ
27. КНИГА ЖИЗНИ
Всерьёз я безо всякого желания подумал об особенном, и, наверное, самом высоком смысле жизни - о смерти - когда вышел из морга. Пять минут назад два мужика в серо- белых, никогда не глаженых халатах выкатили из неровно залитого цементом кривого коридора больничную каталку, укрытую такой же свежести простыней, под которой до этого уже возили Бог знает сколько покойников. Под ней лежал мой мертвый отец. Простынь мужики стянули до середины отцовского гробового пиджака и сели на подоконник.
- На последнее свидание отпущено пять минут - сказал один из них.
-И руками не надо трогать, только что напудрили - погромче сказал другой.
Отца я не узнал. Видимо это и отгородило меня от слезы. Я еще в самолёте тяжело, но настроился-таки увидеть покойного близкого человека без трагических эмоций, но то, что лежало на каталке – совсем не было похоже на человека.
Отец жил один в другом городе и к нему никто кроме соседа не ходил. Он умер утром в пятницу, а сосед пришел только во вторник после работы. Сначала один, а потом с милицией, чтобы от имени государства законно взломать дверь. К тому моменту Борис Павлович не существовал уже почти пять дней и июньское тепло через открытое окно обезобразило красивого даже в старости мужчину страшно. Это было что-то черное, обугленное долгим смертным временем не в могиле, с неразличимыми чертами лица и черными кистями рук, связанными на груди серой, разрисованной крестиками ленточкой.