- Вставай – говорит – Идти надо. Помирать. Самое время пришло. Я тебе прямо под деревом уже и могилу срыл.
И тянет на себя с кровати. Я вскакиваю и прямо через это серое полупрозрачное- к двери .А дверь не открывается. Как подпёрли её колом с той стороны. Я тогда в окно как в воду – головой вперед. И ушибся, но добежал до лодки. Гребу, смотрю на дом- никто не выходит.. Как вроде и не было ничего. Как вроде приснилось…
- А может оно так и есть? – спрашивают его хозяева - Может приснилось? Выпил - то много на сон ?
- Стакан, как обычно - перекрестился мужик - вон лучше руку мою возьми, потрогай.
Хозяйка руку его взяла, да аж зашлась вся в истерике. Рука была скользкой, холодной как жаба и серой, как крыса.
Ну, мужик наш, привидением тронутый, у хозяйки той так и прижился. Живут , по рассказам тех , кто к ним заходит, вроде неплохо, дружно.
А в домик этот в позапрошлом году алкаш один, бомж, жить пошел. Жена выгнала. Его и стращали, и про привидение правду рассказывали, говорили ему, что это смерть сама, только без косы. Она, мол, прямо рукой и косит. Нет же, пошел-таки. Сумку взял с бельем чистым, да стакан, ну, полотенце ещё зачем-то. И пошел в домик жить. Правда ,когда уходил, к соседу зашел. Сосед старый был .И мудрый. Всем правильные советы говорил.
- А чего в этом доме уже лет тридцать никто не живет больше месяца, а он всё как новенький. Так разве бывает? Не жилой дом скучнеет и тихо гниёт, да разваливается по частям. А этот- стоит,как вчера вроде построенный. И ничего ему…
- Я не знаю. – сказал мудрый старый сосед. -И никто не знает. А кто хотел узнать - либо умом подвигался в дурачки, а то и помирал. Вот ты и пойди. И узнай. И нам расскажи потом. Пьющих этот дом, чую я, не трогает.
Ну и пошел тот алкаш жить в голубенький домик. И ведь ничего. Жил неплохо. Пил литрами то самогон, то бормотуху какую-то. В гости приплывал на лодке в деревню раза два. Целых полгода хорошо там жил. А потом помер. Одни говорят - от самогона. Другие, и знакомый вам мужик, говорят, что привидение его сожрало - таки. Но факт, что похоронили алкаша. И жена пришла на похороны. Вроде даже плакала.
Ну а домик стоит. Красивый. Голубой. Только вот кто мимо проезжал хоть раз – утверждают, что ни одной птицы на дереве не видел и не слышал. И змей там нет, и ежей. Даже мыши там не живут.
Может, врут. А, может, и нет. Не знаю. Я быстро его сфотографировал и уехал. А рисовал уже дома. И то – долго на рисунок смотреть не могу. Как-то муторно становится и душно внутри меня. Потому и вам не советую.
34.РАЗМИНКА.
Пришли к Попрыгасовым все, кого пригласили. Гости для приличия потоптались у нескончаемого книжного шкафа, покрутились для вида возле гигантской картины «Эпидемия холеры на планете Лямбдаикс» и стали рассаживаться за столом.
Соня Сумкина села возле солёных грибов. Жорж Пальцев – поближе к маринованным огурчикам, а Гога Марцепьян, продавец из мясного, сел подальше от мяса. Тут хозяйка Клава Попрыгасова внесла из кухни мельхиоровый поднос с карасями, которых в субботу отловил её дядя, рыболов с детства, Попрыгасов З.Х. Чувствовалось, что карасей на подносе много, но видно было только трёх. Остальные трагически утонули в сметане. Клава поставила поднос в центр стола и сказала, глядя на восьмую полку стеллажа: - Мольер, друзья мои, обожал карасей в сметане…
Гога Марцепьян вздрогнул и стал вспоминать – где он эту фамилию слышал, в районном ОБХСС или в городском… - Да… Мольер… - вздохнула Соня Сумкина и тихо подвинула стул к центру стола. – Вы не представляете, как я обожаю Мольера… Жорж Пальцев прикинул расстояние от правого плеча до подножия карасёвой горы, переехал на стуле чуть вправо и сказал красивым голосом: - Увы, не разделяю… Я, знаете, без ума от Сименона. Да, не стыжусь, я пришиблен этим гением! Ах, Сименон… - Ну, - сказал Гога Марцепьян без выражения и стал глядеть на первого крайнего карася липко и тяжело. - Как вы правы! – встрепенулась Клава Попрыгасова и села прямо, как в президиуме. – Сименон – это… Это вы не представляете! Когда я… Я всю жизнь… Всегда и вообще. - А как он писал! – прошептала Соня Сумкина, физически ощущая, как остывают в прохладной сметане караси. – Боже мой, он писал почти как Мольер. Это непостижимо! - О, да! – торопливо воскликнул Жорж Пальцев, думая о том, что, если густая сметана упадёт на брюки, - труба дело. – Это непостижимо, на все времена. Так писать – это феноменально! - Это волнительно – выдохнула Клава, у которой были красиво говорящие подруги в местном театре. – Я преклоняюсь перед Сименоном. - Евтушенко ещё есть, - напрягшись, выдавил Гога и мысленно съел верхнего карася. – По телевизору видел. Тоже пишет. - А Есенин! Вы помните Есенина? – закричала Соня Сумкина, которой показалось, что Гога уже потянулся к мельхиоровому подносу. – Он столько написал! Это изумительно, восхитительно и поразительно! Это выше моих представлений! Это… - Конечно, помним, сказала Клава Попрыгасова и смутная тень воспоминаний пробежала по её лицу. – Ах, Есенин… Кудрявенький волос – на пробор. - Тьфу, - обиделся Жорж Пальцев. – И это разговор о прекрасном! Ну при чём тут волос, когда мы беседуем о литературе? Всегда найдётся кто-нибудь, который испортит любую замечательную беседу… - А ты сам… - тоже обиделась Клава. – Ах, Сименон, ох, Сименон… Наверное, потому, что он тоже Жорж… - Костей в нём, конечно, побольше, чем у коровы, - сказал наконец Гога Марцепьян и, тщательно подумав, взял самого толстого карася. - Вечно ты, Гогочка, невпопад, - сказала Соня Сумкина и взяла чуть поменьше, - только бы поесть тебе… Никакой внутренней культуры. - Гогу, честное слово, хоть не приглашай, - подвела итог эстетической беседы Клава Попрыгасова. И все с удовольствием налегли на карасей.