- Чё сёдни делать будете-то?- крикнул отец из сарайчика, кряхтя и отдуваясь от угольной пыли.
- Косить. Чего ещё? На третьем озере, на Щучьем. - Тоже крикнул Володька Токарев и словил в рот грубого как рашпиль холодного воздуха, впившегося в зуб. Пришлось нагнуть голову к воротнику фуфайки и шарфом пригреть щёку.
- Вот же вам делать не хрена! Вот же не сидится никому по домам. - Отец выбрался из сарайчика, отряхивая блестящую пыль антрацита. - Раньше скажешь, что поехал косить, то я понимаю. Лето. Время покоса сена, а осень - хлебная уборочная. А щас, гляди, декабрь. Серединка самая. А они опять – косить. Косари, ядрёна мать!
- Чего б я насмехался? – возразил бате Володька, прижимая шарф второй ладонью. - Раньше, пять лет ещё тому - простаивала техника. Трактора, косилки. Какой был коэффициент использования зимой? Нулёвый. А сейчас вон и деньги домой несу, и трактор не ржавеет на изморози. Развиваем экономическую эффективность. Сам директор сказал. Во!
- Ну, ну…Грамотный. Эффективность, - Николай Антонович задел сына угольным ведром и пошел к печи. Обеспечивать близких теплом и покоем.
Володька разозлился, что впустую холод ртом хватал. Отец так и скрылся в доме с ехидной улыбкой. Не убедил он батяньку. Плюнул Токарев под ноги и побежал сперва через огороды до грейдера, с него по лысой рощице к свиноферме, а от неё - по протоптанной механизаторами дорожке в сугробе - к воротам МТС.
Сколько бы ни ходил он лет этой дорогой, а всегда радовался тому, как три примерно поколения подряд обустраивали красивую жизнь у себя в селе. И рощу вырастили из осин, берез и елей, не срубили на дрова как соседи из Павловки. И модного асфальта «валентиновские» в меру настелили. На главные только улицы и на площади перед дирекцией. Деревня же. Не Нью- Йорк. А в деревне и воздух должен быть первозданным, природным, с вековым запахом пыли придорожной и травы, которая всегда вдоль колеи растет. Вот это запах! Душе радостно. А от асфальта дымом затухшим годами пахнет и почему-то перекаленной смолой. И в свои двадцать шесть лет уже без подглядок в газеты угадал Володька сам: почему много молодых срывается в город и работает там, где пофартит. Сматываются оттуда, где асфальтом все улицы закидали, где деревьев оставили так, для приличия, чтобы обозначить ими наличие скверов почти городских, со скамейками лакированными да урнами с вензелями. Оттуда бегут, где домов на двадцать квартир настроили, похожих на городские, но без цветов под окнами. Где дворцы культуры типовые, с застеклённым первым этажом и зрительным залом на тысячу мест. А это уже не деревня. Это – имитация города, плохая, пародийная. Но этого молодым ребятам вполне хватает, чтобы заразиться цветастой житухой городской, где и погулять интереснее, и поработать без деревенской тяготы можно легко. Короче, оригинал всегда лучше любой копии. Потому в окрестных деревнях почти все - старики. То есть, все. Кому за сорок.
А Валентиновка уцелела. Осталось деревней. И маленького клуба всем хватало, и танцплощадка деревянная, мелкой сеткой обнятая, юному народу нравилась. Тополя серебристые пробегали вокруг неё и уносились двумя рядами на все сельские улицы. А на них у каждого был свой дом, не скворечник неуклюжий, как у соседей. В котором жил народ без удовольствия.
Потому из Валентиновки не сбегал никто. И совхоз, укреплённый силами и шустростью молодых, был всегда передовиком.
- Когда человек на своей земле не временный, то он и работает всласть, - объявил однажды на каком-то митинге директор Мухин Данил Иваныч.
Володька почему-то это запомнил крепко. Главное - нигде и ни в чем не быть временным. Вот это врезалось в нутро.
Каждый день, добираясь до машинной станции думал Володька о разном, что успел увидеть, а то и хватануть от жизни. Он, может, и побольше успевал поразмышлять, если бы дорожка вела к центральным воротам метров на сто влево. Но работяги давно уже втихаря, ночью безлунной, ломами продолбили в бетонном заборе дыру, куда легко вошел бы двухметровый, в меру толстый механизатор. Каких, правда, в деревне и не было никогда. У дыры имелся и ещё один плюс. Выныривая из неё, каждый шофер или тракторист упирался носом прямо в Доску показателей, а, отвернув взгляд вправо, упирался взглядом в Доску Почета. И это стопроцентно помогало всем переключиться с домашнего настроя на трудовой. Володька Токарев привычно оценил на пятёрку своё место на Доске Почета:
- Вот тебя я сегодня сделаю как ребёнка, - сказал он фотографии Вити Гаранина, вечного передовика, глядевшего в объектив скромно, но строго.
- Что, Вовка, поправился? - спросил бригадир Санин, без интереса обследовав Володькину лоснящуюся щёку. - Зря ты ешь одной стороной. Надо и другую тренировать. Вот такая будет ряха.