Из-за низкой плодовитости и невозможности поддерживать население на должном уровне естественным образом, в Миртаре храмами оказывается специальная услуга для мирян и монахов. Можно «намолить» ребенка — то есть обратиться к священнику, чтобы он проверил готовность и назначил день операции по подсадке зиготы. Этот день выпадает из жизни мирян (обычно приглашают пару) и та чаще всего искренне считает, что ребёнок их — тем более, что выбирается зародыш, у которого будет схожий фенотип. Одновременно у будущих родителей (если они миряне) в свою очередь забирают образцы генетического материала. Изучают, сортируют, бракуют или вносят в золотой фонд и так далее. То есть дети пришедшей в храм пары могут родиться... но уже у кого-нибудь другого. И не факт, что оба родителя будут те же: в лабораториях стараются подбирать оптимальные комбинации генов.
Кроме того, вырастить младенца искусственным образом, «в пробирке», в условиях Миртара очень накладно — требуется серьёзная защита от внешней среды и создание специальных условий. С учётом этих и других факторов получается намного выгодней использовать в качестве инкубаторов людей, способных выносить потомство — их организм сам обеспечивает условия, на воспроизведение которых в другой ситуации требуется много средств.
Из-за жесткого ограничения в информации миряне не могут работать с техникой и, соответственно, не дают большого дохода. Но они всячески оберегаются законом и выполняют очень важную функцию воспроизводства населения. Казалось бы, проблему можно решить легче и дешевле: закупать детей или просто позволить иммигрантам свободное переселение, создать для них условия. В тартарских землях и западнее много народа, который наверняка с радостью перебрался бы на новое место жительства. Но не всё так просто. Хотя иммигранты есть, дети действительно завозятся, и закупаются зародыши, однако даже всё это в совокупности составляет лишь малую долю в восполнении населения. Будь иначе, Миртар попал бы в зависимость от других гигантских стран, ему смогли бы диктовать условия и сильно ослабить или практически уничтожить, прекратив поставки. Так что для поддержания суверенитета эта гигантская страна заботится о собственном дорогостоящем комплексе мер. Хотя, разумеется, не упускает случая закупить и немного снизить затраты. Но никогда — в ущерб собственному производству.
Кстати, ещё из-за особенностей мирян и того, что для них надо создавать особое, обеднённое информацией поле, одним из самых серьёзных и жёстко наказываемых преступлений считается распространение лишних сведений. Артисты, сказители, барды, поэты и художники — все они находятся под контролем государства. В связи с этим же в Миртаре часто недолюбливают тартарцев и некоторых других иностранцев: те легко способны сболтнуть лишнее и спровоцировать на размышления — а значит, на бесплодие и импотенцию. По этой же причине приходится дополнительно приглядывать за иммигрантами.
Но ближе к теме. Миряне являются всеобщими родителями, однако практически не дают дохода, а часто, наоборот, создают дополнительные расходы для бюджета. Зато поставляют один из главнейших, человеческий ресурс. Детей.
Хотя детёныши растут в семьях мирян, их часто навещают и за ними присматривают инквизиторы. Играют, наблюдают и выделяют тех, кто проявляет больше любопытства и сильнее склонен к размышлениям. Такие дети, даже если продолжат считаться мирянами, чаще всего сами перешагнут ту планку, за которой следует абсолютное бесплодие (то есть неспособность не только зачать, но даже выносить ребёнка). Кроме того, если оставить их любознательность без контроля, они могут сбить с пути остальных. Чтобы подобного не случилось, детей, склонных думать и фантазировать, осторожно забирают из семей либо в приёмные семьи (из инквизиторов), либо в специальные садики, а потом школы. Обычные миряне считают это честью и радуются, что их ребенок перейдёт на более высокую социальную ступень, станет инквизитором. Да и в целом это частое явление: из каждой второй-третьей (а то и первой) семьи кого-то «избирают», а в некоторых и не по одному ребёнку.
Социальная прослойка монахов выделяется частично тогда же, а частично — позже, уже в подростковом или ближе к зрелому возрасту, после специальных тестов. Это пограничные люди, те, кто уже потерял возможность зачать или послужить источником качественного генетического материала. Они могут продолжать жить с родителями, но чаще сами уходят в училища. Хотя этой прослойке всё ещё ограничивают доступ к информации, но уже гораздо меньше. В результате монахи могут получить какую-то относительно простую, однако качественную производственную профессию. Рабочие на заводах, водители, моряки и многие другие являются монахами. Кстати, если кто-то из данного социального класса продолжит самообразование, окажется сообразительным или ещё как-то проявит себя, он вполне может пополнить ряды инквизиторов. Даже если останется работать на том же заводе — но уже не простым токарем, а, например, главным, или специалистом по сложным задачам.
В свете новых знаний я вполне могла понять женщину. Она сама прошла через такой этап. И лишилась родителей.
— Можно задать личный вопрос?
— Задавай, — всё ещё глядя вслед ушедшим, разрешила инквизитор.
— Ты... тебе было очень плохо, когда забрали из семьи?
Женщина посмотрела на меня и неожиданно рассмеялась.
— Тартарка, — добродушно сказала она. — Вы привыкли, что каждый сам за себя, каждый поодиночке, и переносите эту точку зрения на остальных. Я не потеряла свою семью. Но обрела новую. А потом — ещё одну.
— То есть тебя взяли на воспитание сначала одни, а потом — другие? — перевела на нормальный язык я.
— Софья, ты же рендер. Не теряй те преимущества, которые даёт тебе приход из другого мира — их и так немного. Хочешь, живи в Тартаре, учись, работай, приспосабливайся, но не позволяй ему полностью перекроить твой образ мысли на свой лад.
— Ты не сказала, что я поняла неправильно, — заметила я. — То есть по сути...
— Ты поняла неправильно, требующая точного и однозначного ответа тартарка, — насмешливо заверила собеседница. — Вторая моя семья — те инквизиторы, которые взяли меня и ещё нескольких детей на воспитание. А третья... не уверена, что ты сможешь понять. Для тартарцев это слишком сложно.
Заметив мою обиду, женщина улыбнулась. И в этой улыбке мне почудилась чуть ли не жалость.
— Все инквизиторы, весь наш социальный класс — одна большая семья. В неё берут не всякого, но если принимают — то как близкого человека. Брата или сестру. Это... прекрасное ощущение. Но вряд ли ты поймешь.
Я задумалась. Попыталась представить, как такое возможно, и признала, что для меня вообразить подобное действительно сложно. Особенно если людям не промыли мозги, не выровняли всех под одну копирку, а оставили цельными самостоятельными личностями. Впрочем...
От внезапного понимания стало не по себе. Легко бросаться обвинениями, но очень трудно и страшно посмотреть правде в глаза. Любая система заставляет прогибаться, подстраиваться под себя. Или даже хуже — ломает и перекраивает так как пожелает, не считаясь с потерями. Можно много говорить про минусы Миртара, и при изучении этой страны в Тартаре явно делается такой акцент. Но если оглянуться вокруг и снять шоры, то легко увидеть, что Тартар точно так же переделывает людей. Хотя нет, не так же, а куда жестче и грубее. Сколько ни обманывай себя, не считай свободной и независимой личностью — это не так. Иначе тартарцев в других странах не могли бы так легко распознать по поведению. Мы схожи, будто слеплены по одному шаблону. А те, кто выбиваются или не подходят, оканчивают свою жизнь в рабах или на свалках.
Когда-то белокерманский посол упоминал о разнице между желающими что-то изменить и теми, кто пытается просто вписаться в существующее общество. Вот я как бы вписалась и теперь меряю окружающих уже привычными, тартарскими мерками. Но при этом потеряла какую-то часть себя. А ещё — так и не обрела семью. Есть друзья. Очень хорошие друзья. Но всё равно чего-то не хватает. Возможно, настоящей душевной близости? Когда хорошо просто посидеть рядом? В новой жизни я ощущала нечто подобное разве что в Белокермане с другом из вида слизняков, с Шасом и, в последние дни, с Лиссом. Но с первым уже давно расстались, у Шаса тоже свои дела, хотя и перезваниваемся, Лисс — не про мою честь. Можно утешать себя тем, что многие тартарцы одиночки и вообще, такова судьба всех взрослых людей... И старательно отрицать возможность другой жизни и отношений. Недаром в Тартаре так распространены шутки и критика миртарцев. Если их высмеять, обвинить или облить недоверием, то легче успокоить собственные комплексы. И глухую тоску, разливающуюся в груди, когда начинаешь думать, что могло быть и иначе.