— Повезло тебе, что арванов ты как объект размножения не интересуешь, — устало заметила эрхелка.
— Это точно, — представив себя в такой роли, передёрнулась и искренне добавила: — Ещё как повезло. Неплохой плюс от бесплодия.
Вира бросила на меня сочувственный взгляд. Пару раз у нас заходили разговоры о потомстве, и каждый раз я делала вид, что меня совершенно не трогает собственная стерильность. Но подругу обмануть так и не удалось.
До глубокой ночи... или по крайней мере в течение нескольких часов, никаких новых событий не произошло. Хотя плети вешности плотно заплели все стены, в помещении не воцарилась полная темнота. Создавалось впечатление, что сами побеги излучают свет: мягкий, не раздражающий глаз, но в совокупности почти как небо в хмурый пасмурный день. За это время мы проголодались, захотели пить и очень устали, в том числе от нервотрёпки. Потянуло в сон. Посовещавшись, договорились отдыхать по очереди, чтобы, если вдруг Ри снова взбредёт в голову какая-то дурная идея или ещё что-то случится, успеть среагировать. Первой вызвалась дежурить я, сославшись и на повышенную выносливость как химеры, и на то, что Ликрий отнял у подруги много сил, когда гонял по комнате.
Тишину разрывало только периодическое бормотание Ри, даже Лисс стих. Когда арван замолкал, становилось слышно дыхание Виры, собственное сердцебиение и тихое шуршание где-то за стеной из переплетений вешности. Из-за усталости шорохи не будили, а наоборот, словно пытались усыпить. Чтобы не поддаться соблазну, я встала и начала мерить шагами свободную часть комнаты. Шесть шагов в одну сторону, поворот, шесть в другую. И снова, по кругу. Монотонная ходьба ввела в некое подобие транса, поэтому не сразу удалось заметить, что ситуация изменилась.
Байлог медленно сел, так же медленно оторвал от себя большой кусок кожи и скормил вешности. Несмотря на понимание, что это всего лишь скафандр... и что под ним, похоже, виден другой, классический, чёрный и чешуйчатый, мне стало не по себе.
— Лисс? — не подходя, я опустилась на корточки. Сейчас главное не напугать — чтобы избежать нового приступа.
Юноша на мгновение посмотрел на меня, а потом отвёл взгляд, отодвинулся в угол и обхватил когтистыми руками колени.
— Лисс, ты как? — повторила я.
Байлог продолжал всё так же молча смотреть на пол, только теперь снова начал обдирать кожу.
— Мне жаль, что с тобой... с вами так получилось, — наконец прервал затянувшуюся тишину Лисс.
— Ты в норме?
— Наверное, я никогда уже не буду в норме.
Голос юноши прозвучал глухо.
— Лисс, — как можно мягче начала я, — Ликрию нужна помощь. Сможешь вызвать врачей?
— Нет.
— Тогда выпусти нас. Пожалуйста, — тут же предложила другой вариант. — Ри очень плохо.
— Ему там всё равно не помогут, только изолируют, — горько сообщил подросток. — Лишь сам арван сможет выкарабкаться... если повезёт. Но не быстро — я сильно психовал, даже если Ри справится, то это займёт много времени. Месяцы. Может, годы, — Лисс помолчал, а потом виновато добавил: — Я вас не выпущу. Прости.
— Не выпустишь? — повторила я. Сделала паузу, чтобы успокоиться и не начать приводить аргументы, которые могут спровоцировать новый приступ. Спрашивать, что случилось, тоже побоялась. Как там надо обращаться с существами на грани?.. — Хорошо, мы останемся здесь, — максимально миролюбиво продолжила, переглянувшись с проснувшейся Вирой. — Но надо где-то взять хотя бы воды.
— Вода будет. И еда будет. Ликрия я исцелить не смогу. Только хуже сделаю. Мне жаль... — юноша уткнулся головой в свои колени. — Я не хотел, чтобы так получилось.
— Мы верим.
Так. Значит Ликрию пока ничем не помочь. Но есть ещё Лисс. Как его можно поддержать? Раньше юношу успокаивали прикосновения и даже объятья. Но раньше он находился в относительно нормальном состоянии.
— Можно тебя трогать? — решила уточнить у байлога.
— Зачем? Я же гадость... и твоему любимому навредил. И запер всех. И вообще...
— Ты — мой друг. Тебе сейчас плохо. Я не знаю, поможет ли... но если тебе от этого станет легче...
Договорить не успела. Юноша всхлипнул, плавно скользнул ко мне и крепко обнял. Я неуверенно погладила его по голове и плечам, отвела обратно в угол и села рядом. Лисс слегка подрагивал и держал цепко. Но бережно — даже когтями не поцарапал.
Некоторое время мы так и сидели, а потом Лисс заговорил.
— Папу убили.
Я вздрогнула.
— Как? Довели издевательствами? — спросила прежде, чем поняла неуместность вопроса.
— Нет. Просто убили... взорвали, — юноша вцепился в меня ещё сильнее. — Папа хороший был. Слабый. Правильный. Умный.
— Менее выносливый, — сделала грустный вывод я. — Асса бы так не смогли убить.
— Если бы с такой бомбой напали на Асса, то вообще бы почти не повредили, — согласился Лисс. Тяжело вздохнул. — Пимисс из-за этого с ума сошёл. И его тоже... убили.
— Тоже? — ужаснулась я, вспомнив, что имя принадлежит старшему тартарскому байлогу в Бурзыле. Тому самому, что присутствовал на проверке после вступительных экзаменов и заступался за Ликрия. Теперь я понимала Лисса: сама бы на его месте вряд ли бы смогла сохранить спокойствие.
— Это уже наши. Тартарцы. Пимисс пошёл убивать — а если кто-то из нас начал такое делать осознанно, то его уже не исправить. Это — навсегда. Сумасшествие по-плохому. Поэтому таких надо ликвидировать, — глухо пояснил юноша. — Если бы его не убили, он бы сам убил ещё очень многих.
Я покрепче обняла Лисса, но заверять, что всё наладится, не стала.
— Мне жаль. Они были очень хорошими людьми, — искренне посочувствовала погибшим.
— Асс тоже... тоже убил нескольких, — всхлипнул Лисс.
— То есть его тоже ликвидировали?!
— Нет, его — нет. Его надо уже давно было убить — потому что он тоже сумасшедший по-плохому. Но... — байлог прервался, несколько раз судорожно вздохнул и горько продолжил: — Но его пока используют. Так выгодней.
Последняя фраза прозвучала безнадежно. Выгодней. Но лучше ли?
— И я... теперь не человек.
— Ты-то почему? — возразила я. — Ну сорвался — с кем не бывает? Тем более ты не просто так сорвался. Была серьёзная причина. Да, Ликрию повредил — но ведь тоже ненамеренно.
— Неважно, была ли причина. Неважно, намеренно ли. Я же тартарец... был тартарцем, — голос юноши упал до шипящего расстроенного шёпота. — Я должен был себя контролировать, независимо от того, что происходит с другими. А я сорвался. Теперь я больше не человек.
— Но... — я не договорила. Тартар не интересует причина нарушения. Даже если тебя толкнули и ты случайно попал на чужую дорожку, то тебя всё равно могут затаптывать в течение недели. Чтобы считаться нарушителем, достаточно совершить проступок. Пусть и невольно.
— А я ещё и вешность вырастил, — горько добавил Лисс. — За одно это меня не только из людей исключат, но и уничтожат.
Кстати, а ведь действительно: ни разу не видела в Тартаре вешности. Только в качестве одежды. А теперь выясняется, что она тут запрещена, причём кара за нарушение очень серьёзная.
Мы помолчали.
— Если... если очень повезёт, то я скоро умру, — глядя почти остекленевшими глазами на вешность, сказал Лисс. — А они найдут нормального, здорового байлога. И освободят вас.
— Тебя убьют? — внутри всколыхнулось раздражение. Какая всё-таки жестокая тартарская система!
— Могли бы — уже бы убили, — тихо сказал юноша. — Но сейчас они через вешность проковыряться не смогут. А город ради этого разносить не захотят. Так что либо просто подождут... если особым образом подождать, то я сам погибну. Либо вырежут вешность с той частью здания, которую она проросла и выкинут куда-нибудь... на чужие земли. Скорее всего — на нейтральные, под своим патронатом. Так уже делали.
— Но почему ты погибнешь? С этим можно что-то сделать?
Байлог чуть отстранился и снова обхватил руками колени.
— Я — уже не человек. Мне лучше умереть, чем попасть в рабство. Намного лучше.
Первым порывом хотелось возразить. Но потом в голову пришло понимание. В Тартаре байлогов очень сильно ограничивают. Сомневаются в их разумности, запрещают использовать свои биотехнологии... заставляют быть слабыми. Как будто целая страна ополчилась на этот вид. Или именно что страна, но под влиянием определённых личностей?..