«Не верю, что они когда-либо были любовниками». Элена выглядела так, словно у неё была какая-то теория. «Подозреваю, Сафия Доната была просто очень ловкой шантажисткой». Она не стала рассказывать нам больше. Сказала, что у неё нет времени разбираться в этом сегодня; она пойдёт к отцу, чтобы предупредить его, что мы все банкроты.
Между тем, у неё было последнее поручение, на этот раз для меня. Мне нужно было навестить акушерку Эбуль и её дочь Зеуко, если бдительные её отпустили.
Это была пустая трата времени. Зеуко всё ещё была под стражей, но если бы она была такой же суровой, как её мать, я бы мало что от неё добился.
Осмотрев их дом, я согласился с Хеленой, что о детях, похоже, хорошо заботятся и относятся к ним по-доброму; не было никаких видимых причин, по которым Урсулина Приска осыпала этих двух женщин пренебрежением. Сам дом был хорошо обставлен и тёплым. Две молодые рабыни играли с детьми, у которых была большая коллекция игрушек. Стены и полы были покрыты коллекцией восточных ковров – весьма неожиданная роскошь. У нас с Хеленой не было стен, завешанных восточными коврами, хотя они были привлекательными, полезными в качестве инвестиции и их было трудно утащить случайным ворам. У моего отца их было несколько. Но ковры были для аукционистов и королей; нам они были не по карману.
Эбуль была дерзким старым мешком костей с лицом, похожим на сапог, в зелёно-синих слоях, с тяжёлым старинным ожерельем, выглядевшим как настоящее золото. Я гадала, как она его раздобыла. Звенья зернистого ожерелья лежали на тощей груди. Мяса на ней было так мало, что казалось маловероятным, что она когда-либо была полна молока для чужих детей, но, без сомнения, теперь её дочь была полностью обеспечена.
Она отвечала на мои вопросы, как закоренелая преступница. Если бы я не знал, что она медсестра и приёмная мать, я бы подумал, что она держит бар с борделем наверху или одну из тех подпольных бань, которые славятся массажистами-извращенцами. Казалось, она была готова ко мне, ожидала, что её схватят, и твёрдо решила не сдаваться.
При виде дорогих ковров я понял, что это значит: Эбуле и Зеуко платили за молчание. Был ли этот доход текущим или только в прошлом, я не мог сказать. Но в какой-то момент своей истории эта пара получала немалые деньги.
Моё дурное предчувствие усилилось. Я пошёл к своему банкиру за списком своих активов; он меня не впечатлил. По крайней мере, когда я предупредил его, что мне конец, Нотоклептес едва моргнул; он так часто слышал это в мои холостяцкие дни. Теперь он поймёт, насколько всё серьёзно. Новая вилла в Неополисе уже была готова, это уж точно.
Это был очередной ужасный день, с громом среди бурь. Молнии сверкали по всему Форуму, пока я шёл к базилике. Гонорий, должно быть, уговорил Марпония отложить суд. Ничего не происходило. Завтра, правда, придётся признаться. Я чуть было не решился попросить о встрече с Пацием, но передумал и пошёл домой узнать, что нам нашли ребята.
В тот же вечер к нам присоединились братья Камилл. Гонорий тоже должен был прийти, но так и не появился.
Юстин проделал тщательную работу с управляющим. Он узнал, что его зовут Келад. Теперь у нас была письменная расшифровка истории о перепелах Сафии, а также подробности о том, как Рубирий Метелл почувствовал себя плохо вскоре после того, как съел их. Келад видел, как Метелл вышел в сад, задыхаясь от нехватки воздуха. Затем управляющий подтвердил последовательность, которую я ранее вычислил: Кальпурния нашла своего мужа беспомощным и умирающим; она сама принесла ему одеяло; а когда он скончался, она спрятала тело.
Негрин был в Ланувии. Келад думал, что он отправился объяснить Юлию Александру, что Метелл решил не совершать самоубийство. Когда Негрин вернулся в Рим, Кальпурния принесла тело в дом и инсценировала сцену самоубийства.
«После того, как Кальпурнию обвинили в преступлении, и, если уж на то пошло, ее дочь обвинили первой, почему управляющий не рассказал, что ему известно о перепелах?»
Джастинус скривился. «Жадность, Марк».
"Жадность?"
«Он планировал шантажировать Сафию».
«Боги мои, все этим занимались! Теперь понятно, почему семья так и не воспользовалась этим в качестве опровержения. Они предполагали, что во всём виноват болиголов, но понятия не имели, откуда он взялся».
«Если бы Селадус вчера не напился, он, возможно, и не закашлялся бы». Юстин в чём-то даже сочувствовал этому человеку. «Он вольноотпущенник из семьи, потерявшей всё своё состояние. У него нет никаких ожиданий, если только он сам их себе не создаёт. Но Сафия умерла. А потом он услышал, что ты блестяще поработал в суде, Маркус».