Неохотно прощаясь с охватившим его чувством блаженства и умиротворенности, с ощущением легкости, свободы от земных хлопот, Дорфмайстер привстал, с трудом натянул на ноги вдруг ставшие тесными туфли, подошел к огромному, во всю ширь стены, окну, отдернул жалюзи, опущенные еще днем, когда холодноватое, но еще по-летнему яркое октябрьское солнце мешало работать, не давало сосредоточиться, отвлекало. Сейчас за окном ночь. Город давно спит. Вернее сказать, еще не проснулся. Где-то там, далеко, по-детски раскинувшись на кровати и подоткнув под себя одеяло, спит и Макс.
Вчера, когда они первым же рейсом прибыли из Женевы, Аксель сразу отправил стажера домой. За последние сутки им так и не удалось прилечь ни на минуту. В самолете, где державшийся лишь усилием воли Дорфмайстер начал наговаривать на пленку диктофона добытый ими сенсационный материал, компоновать имевшиеся у них факты, просматривать предсмертные записки Кроммера, сопоставлять и анализировать полученную ими информацию, Макс сдал окончательно. На долю стажера пришлось на две бессонные ночи больше. До их вылета в Женеву он тоже не спал, пытаясь разузнать, где находится отставной премьер-министр. Да и их единственная ночь в отеле «Ричмонд» не прошла даром для молодого журналиста. Как мальчишка, тайком от Дорфи, пославшего его спать, Макс спустился в бар и через несколько минут познакомился там с очаровательной блондинкой — француженкой. Знакомство продолжилось в ее номере. Так что в ночь убийства стажер вернулся к себе лишь за несколько минут до того, как бодрый и свежий голос Акселя по телефону пожелал ему доброго утра и сообщил, что уже 7 часов и пора вставать. Увидев помятое лицо и мешки под глазами Макса, хотя и выпили они с той француженкой совсем чуть-чуть, Дорфмайстер сразу догадался, что ночь у стажера была не из легких.
— Дурак, — коротко определил Дорфи свое отношение к происшедшему. — Не мешай дело с бездельем. Вернемся домой, так тогда хоть…
Но огромное желание Макса исправить впечатление, сложившееся о нем у Дорфмайстера из-за этого дурацкого случая, и последовавшие затем события почти полностью стерли из их памяти этот маленький курьезный эпизод. Аксель вспомнил о нем лишь утром, когда, готовясь к отъезду, в холле гостиницы они столкнулись нос к носу с недавней подружкой Макса. Посмотрев на своего напарника, Аксель не удержался от улыбки. Несмотря на все свое старание, тот честно пытался и никак не мог вспомнить, кто же эта милая молодая женщина, смотревшая на него восхищенными глазами и умудрившаяся даже обычное «бонжур» произнести со страстным призывом в голосе.
В самолете, где Макс сидел, уставившись широко открытыми, чтобы случайно не заснуть, глазами в спинку переднего кресла, толку от него было мало. Поначалу Аксель повторял свои вопросы по нескольку раз до тех пор, пока Максу удавалось наконец уловить их смысл. Но даже поняв вопрос, тот отвечал односложно: «да» или «нет». Тогда Дорфмайстер решил использовать стажера вместо дополнительного кресла — разложил на его коленях диктофон, пленку, бумаги, черновики. Вновь улыбнувшись, он осторожно ткнул парня локтем в бок: «Будешь знать, как с француженкой связываться!» Но тот уже не реагировал ни на что.
За окном скоро рассветет, но пока хоть глаз выколи. Солнца еще не видно, а огни реклам и фонари на улицах, разгонявшие ночной сумрак по вечерам, уже потухли.
«Скоро, скоро», — не заметив, что думает вслух, проговорил Аксель. Он не отходил от окна, дожидаясь, когда покажется из-за горизонта первый отблеск зари. С рассветом, с того самого мгновения, когда первый читатель удивленно раскроет прямо у газетного киоска только что купленный «Блик» с фотографией Кроммера во всю обложку и маленькой врезкой с фото самого Дорфи и подписью: «Он вошел и увидел…», с того мига, когда этот читатель сообразит, что недаром журнал нарушил свой десятилетиями установленный порядок и вышел на три дня раньше положенного недельного срока, — именно тогда и придет, грянет, наступит его звездный час.