Рискнув выйти на связь с Ярославом Томашевичем, Семенов и Волков получили подлинник немецкого доклада об операции «Севильский цирюльник». Из города они выбрались, спрятавшись в «товаре» старого гробовщика Бронислава, сваленном на грузовик немецкого госпиталя.
— Как думаете, почему они так назвали свою операцию? — читая немецкие документы, спросил их по возвращении Ермаков…
— Наверное, привлекла ария дона Базилио «Клевета», — усмехнулся Антон.
Документы, взятые из рухнувшего самолета, подтвердили их догадки и уточнили некоторые, до того неясные, детали. Немцы посадили на станции снайпера, убившего напарника Слободы в тот момент, когда полыхнул заранее подготовленный пиротехниками вагон; на всякий случай взяли в плотное кольцо оцепления весь район, чтобы беглец не сумел бесследно исчезнуть, и специально приезжали в маленькую деревушку в момент встречи Семена с внешне похожим на Прокопа лжеподпольщиком.
Все выяснилось, еще одно задание выполнено, но нет теперь Ермакова и Семенов уехал на фронт, как и сам Антон, уже получивший проездные документы. Но самое главное, с командующего фронтом снято обвинение в измене…
Волков сел, пододвинул поближе телефонный аппарат, сдул с него лохматую пыль и, подняв трубку, набрал знакомый номер:
— Игорь Иванович?
— А… Это вы. Я уже знаю, — голос профессора пресекся. — Печально, все так печально.
— Я завтра уезжаю, хотел вот попрощаться с вами, пожелать всего доброго.
— Уезжаете, — вздохнул Игорь Иванович. — Каждое расставание, как маленькая смерть. Впрочем, простите, я не хотел. Может быть, заглянете хоть на минутку? Надо бы посидеть, помянуть Алексея Емельяновича.
— Хорошо, — подумав, согласился Антон. — Забегу. Только сначала заскочу к себе, а потом сразу к вам…
Порывшись в уже собранном вещевом мешке, Волков достал бутылку водки, пару банок консервов из пайка, рассовал все по карманам и вышел. Сейчас он зайдет в управление и позвонит на Урал, а потом — к Игорю Ивановичу.
Задумчиво перебирая пластинки, профессор морщился, как от зубной боли:
— Не то, все не то… Ага, пожалуй, вот: Вертинский на слова Гумилева «Мне приснилось, что сердце мое не болит».
Красивый, грассирующий голос певца печально декламировал о сердце, висящем, как колокольчик, на краю крыши китайской пагоды, нежной девушке в алом платье, расшитом осами и драконами.
Стоя у патефона спиной к Антону, сидевшему за столом, Игорь Иванович тихо плакал, вытирая мокрые щеки узкой ладонью, и завернувшийся манжет застиранной рубашки открывал его сухую и тонкую руку, совершенно не тронутую загаром.
Полосы солнечного света лежали на паркете комнаты, перечеркнутом тенью рам, призрачной лентой проходил через лучи дым папиросы, золотились корешки книг в шкафах, стояла не выпитая водка в рюмках, тихо тикали часы на стене, мерно качая маятником и отсчитывая быстро бегущие секунды бытия. Волкову вдруг вспомнилось, как он впервые шел в этот дом зимой, спрятав в кармане листок с колонками цифр вражеской радиограммы, не поддающейся расшифровке. Какими огромными выглядели сугробы и как далеко казалось до прихода весны, до нового тепла! И вспомнился теперь уже давний разговор с профессором о тайнах великого времени и невозможности изменить его ход.
— Страшно, невозможно поверить, — вернувшись к столу, признался Игорь Иванович. — Уходят-то лучшие, а кто остается?
— Остаемся мы с вами, — грустно улыбнулся Волков. — Значит, на нас теперь лежит ответственность за все.
— А-а, — залпом опрокинув в себя рюмку, отмахнулся профессор. — Это я здесь остаюсь, а вы уедете на фронт. Кстати, если не секрет, почему вдруг отправляетесь в действующую армию? Просились?
— Начальству видней.
— Ну да, конечно, ему всегда виднее, оно всегда все знает лучше прочих, — с горькой иронией откликнулся Игорь Иванович. — Военная тайна? Не хотите, не говорите, я не любопытный. Раз надо, так надо. Но берегите себя, голубчик, войны временны, а жизнь, впрочем, тоже временна. О чем это вы задумались? Не нравится Вертинский?
— Нет, почему же. Нравится, даже очень. А задумался потому, что, похоже, потерял сразу двух человек, а не одного.
Хозяин недоуменно уставился на гостя, наморщив лоб и беспомощно пытаясь улыбнуться задрожавшими губами, — господи, какое же еще несчастье приключилось? Отчего вокруг одни только беды, горести, трагедии и нет ничего светлого, радостного, способного согреть душу, вселить в нее новые надежды?