С ответным словом защита поручила выступить сначала Майку Гибсону. Отметив, что обвинение вызвало 23 свидетеля, а защита — 44, он заявил, что в сумме своей их показания "выявили истинные черты и обнажили настоящее лицо Присциллы Дэвис. Вы только посмотрите на нее! — воскликнул Гибсон. — Все эти молодчики, вертевшиеся около нее… огромное количество перкодана… недозволенные наркотики. Присцилла утверждала, что ее отношения с У. Т. Рафнером носили чисто платонический характер, в то время как Рафнер назвал их любовными. Почему Рафнер так настойчиво добивался алиби для себя?" А потому, ответил Гибсон на собственный же вопрос, что хорошо себе представлял, кто действительно совершил убийство. Далее он свел воедино три на первый взгляд не связанные друг с другом показания и попросил присяжных взглянуть на них в комплексе. Первое: утверждение, что незадолго до убийства на руках у Стэна Фарра были крупные суммы денег. Второе: показания двух друзей Рафнера — Дэнни Макдэниелса и Дэвида Джексона — о том, что однажды они видели, как Присцилла открыла сейф и вынула оттуда пакетик с кокаином. Наконец, третье: убийца оставил пластмассовый пакет для мусора именно наверху, то есть там, где находится сейф. "Дэвид Джексон или какой-то другой убийца хотел залезть в этот сейф", — заявил Гибсон. Он вновь напомнил присяжным о том, что в доме у Присциллы проживало множество торговцев наркотиками и уголовников. "Через руки этой дамы и через ее дом проходило поистине феноменальное количество всевозможных снадобий", — заметил Гибсон и так покачал головой, словно сам не мог в это поверить.
Вынужденный выступать вслед за Гибсоном и перед Ричардом Хейнсом, Фил Бэрлсон решил придать своему заключительному слову сдержанный и лаконичный характер. Он напомнил жюри, что ни Бев Басе, ни Бубба Гаврел точно не знают, кто убил Стэна Фарра. Они знают лишь то, что произошло с ними, и могут лишь предполагать, что "тем человеком был Кал лен Дэвис". Что же касается Присциллы, то было бы просто неразумно предполагать, что она еще могла что-нибудь помнить после таких доз перкодана и алкоголя, все смешавших в ее мозгу. "Сколько раз вам приходилось слышать от свидетелей обвинения фразу: "Я уже не помню!" — воскликнул Бэрлсон. — Повторяю: от свидетелей обвинения, а не от свидетелей защиты". К тому же, добавил он, "тот факт, что обвинение никого не пригласило для опровержения показаний наших свидетелей, доказывает, что они давали правдивые показания. А это значит, что мы представили вам действительные факты". Присцилла заявила в присутствии присяжных, что, когда той ночью впервые услышала голос Бев Басе, донесшийся с подъездной аллеи, она подумала, что это Ди. "Почему же тогда, — поинтересовался Бэрлсон, — она не закричала: "Ди, убегай скорее!"? Она либо лгала, либо совершенно не думала о том, что ее дочери грозит опасность. Перед нами — женщина столь эгоистичная, столь пекущаяся лишь о собственном благополучии, что от нее можно ждать чего угодно". Бэрлсон еще раз напомнил о всех ложных показаниях, которые Присцилла дала в суде, и закончил выступление вопросом: "Если она хотела, чтобы вы поверили ей в одном [в том, что все это сделал Каллен] почему же тогда она не рассказала правды обо всем остальном?"
Теперь наступила очередь Хейнса. Его выступление было проникнуто таким праведным негодованием, что ему мог бы позавидовать любой проповедник.
"Обвинение сделало все, что только могло, — начал он, засунув большие пальцы в кармашки жилета, но все его усилия оказались, увы, тщетными". Хейнс сказал, что не сомневается в том, что противная сторона обвинит его в "попытке опорочить и очернить ее свидетелей". Однако такое обвинение не имеет ничего общего с действительностью. И он постарается доказать это присяжным. "Я хочу лишь, чтобы Бубба Гаврел прозрел. Мне жаль таких, как он… Но я могу легко понять, почему он оказался на этой стезе: за его спиной стояли другие". Хейнс сделал паузу, давая возможность хорошенько усвоить то, что он только что сказал. "Но я ни в коем случае не прощаю, и вы не должны простить ему лжи, ибо, если ты принял присягу перед господом богом, мнение родителей и друзей должно уже ничего не значить для тебя. И все же своим настоящим врагом я считаю другого человека — Присциллу Ли Дэвис, эту растлительницу молодых душ, чье макиавеллиевское влияние ощущалось повсюду".