Брайан стоял и регулировал положение ламп, чтоб свет их падал не прямо на меня, а оставляя немного в полумраке, создавая причудливую игру света и тени. Сама же я в этот момент лежала на широкой кровати, которую Брайан перенес из своей комнаты и установил у дальней стены. Уверена, ему пришлось достаточно потрудиться, освобождая это пространство от сваленных там принадлежностей. Зато теперь студия являла собой пусть и не образцовое, но вполне подходящее место для осуществления моей задумки. А талант Брайана довершит остальное. Если мы доведем дело до конца.
Сама же я была одета лишь в полупрозрачный длинный пеньюар телесного цвета на тонких бретелях. Я расслабленно раскинулась на атласных простынях, мои волосы блестящей волной разметались по подушке, а мои затуманенные глаза смотрели на Брайана.
Что ж, здесь следует сделать небольшое отступление и объяснить, что предшествовало этому. Я с самого начала отдавала себе отчет в том, что эта фотосессия – вызов для нас обоих. Она была той решающей чертой, преступив которую, все не могло остаться таким, как прежде. На этот раз все должно было решиться – слишком большого накала достигло напряжение между нами, и ему нужно было дать выход. На этом месте наша связь или станет настолько крепкой, глубокой и интимной, что мы уже не сможем сопротивляться ее притяжению, или она сама по себе разорвется и исчезнет, не получив должного развития. Мы оба знали это. И сознательно на это пошли.
Как я уже сказала, это была исключительно моя идея. В последнее время я чувствовала, что, когда я позировала Брайана, он начинает терять прежнее воодушевление, терять былой запал. Все реже и реже ему приходили на ум новые блестящие идеи – казалось, мы уже перепробовали все, что возможно. Все больше и больше он исчерпывал казавшийся бездонным запас своей фантазии, и это делало его все более угрюмым и замкнутым. Он отчаянно нуждался в чем-то новом.
Но, как я подозревала, на самом деле причиной этого было совсем не отсутствие свежих помыслов, а нарастающая неопределенность наших взаимоотношений. Как мы могли поддерживать прежнюю глубокую связь, как могли довериться друг другу, если все наше общение стало цепью недопониманий и недомолвок? Так дальше не могло продолжаться. Мы должны были к чему-то прийти. Он понимал это, но, сжав зубы, упорно отказывался признавать. Не описать словами, как же это упрямство выводило меня из себя.
И тогда я сделала свой ход. Он нуждался в новом поле для творчества, в неизведанной стезе, в которой он еще не пробовал своих сил и способностей. И тогда я предложила ему показать меня с другой стороны – с той, которая была ему еще незнакома – со стороны чувственности, соблазнительности, откровенности, смеси наивной невинности и пробудившейся страсти. Я хотела, чтоб он показал меня в амплуа женщины, впервые вкусившей сладость любви и все еще пребывавшей во власти этого чувства. Это должно было быть новое открытие для себя собственного тела, познания плотской любви и наслаждения ей. Не знаю, хватило бы у меня когда-либо смелости сделать такой шаг, если бы я не знала – если не предпринять что-нибудь решительное, все кончено.
Признаюсь, что к этой мысли я пришла не сама – меня натолкнула на нее та самая картина «Венеры Урбинской» итальянского художника Тициана, которую я увидела в его книге в нашу самую первую встречу с Брайаном, когда все и началось. Не зря же она попалась тогда мне на глаза. Разумеется, я не собиралась позировать в столь откровенном амплуа, как изображенная на картине женщина, однако она навела меня на идею подобной фотосессии. Объединение нравственной чистоты и целомудрия с волнующей эротикой – бьюсь об заклад, это не могло не взволновать Брайана, да и меня саму. К тому же, как я уже упоминала, по одной из версий для этой картины Тициану позировала его таинственная возлюбленная и его муза, вдохновившая его не на одну картину. Я находила это в достаточной мере символичным и романтичным, чтоб набраться смелости предложить это Брайану.