По моей щеке побежала единственная слеза, которую Коул аккуратно смахнул большим пальцем.
— Прости, что отталкивала тебя, злилась, обижала. Прости, что отказывалась от чувств, когда они пугали меня. Прости, что в тот единственный момент, когда я должна была помочь тебе разобраться со своими демонами, я решила сослаться на твою трусость и убежала. Я просто... — Я замолчала, с трудом справляясь с дрожью в горле, — я просто не была готова.
Он закрыл глаза, стиснул зубы, будто эти слова причиняли ему боль и одновременно с этим исцеляли.
— А теперь? — Хрипло спросил он, не открывая глаз.
Я провела ладонью по его груди.
— А теперь я знаю, чего хочу, — прошептала я. — И готова бороться. Рискнуть. Ради того, без чего не могу представить ни одного следующего дня.
Коул открыл глаза. Взгляд стал темнее, глубже, горячее. Его пальцы легли мне на талию, а потом скользнули к бедрам, притягивая к себе так, что между нами не осталось и воздуха.
Он медленно наклонился, прижимаясь губами к моим, едва касаясь, дразняще, словно испытывая, как далеко я готова зайти.
— И что же это, Мия? — Прошептал он, едва ощутимо касаясь губами моего рта, шеи, снова уголка губ. От его дыхания у меня закружилась голова.
Я провела ладонями по его мягким смольным волосам, зарываясь в них, и встретилась с ним взглядом.
— Я хочу тебя, Коул. И все, что ты из себя представляешь. Всю твою храбрость, твою уязвимость, твою заботу, твою ревность. Твои страхи и темные стороны. Всю твою любовь, даже если она меня порой пугает. Я хочу тебя всего.
Он усмехнулся сдержанно и поцеловал меня в висок — бережно, будто я была чем-то священным. Этот поцелуй окутал теплом мое ледяное сердце, которое впервые за столько времени захотело избавиться от своих оков.
— Сегодня я пришла на эту тусовку только с надеждой встретить тебя, — прошептала я.
— Я тоже пришел только ради тебя, — тихо сказал он. — Ты ведь знаешь, я не хожу на такие мероприятия.
Я кивнула, улыбаясь сквозь дрожь. В его голосе больше не было ни тени сомнения — только искренность, только мы, только этот момент.
Моя рука потянулась к его лицу — к рассеченной брови. Я осторожно коснулась тонкой раны кончиками пальцев, словно прикасалась к чему-то хрупкому.
— Она плохо обработала, — прошептала я, надув губы.
Коул тихо усмехнулся, перехватил мою руку и нежно поцеловал каждый пальчик, будто благодарил не только за заботу, но и за признание. За доверие. За любовь.
— Тогда позаботься обо мне, — прошептал он, не отпуская.
Он потянулся к бардачку и достал аптечку. Его тело прижалось к моему — теплое, сильное, защищающее, будто он намеренно не оставлял между нами ни капли холода.
Я нашла перекись и пластырь. Промокнув ватку антисептиком, я аккуратно приложила ее к ранке на его брови и чуть подула, стараясь, чтобы не щипало.
— Больно? — Спросила я, окинув его лицо внимательным взглядом.
Он чуть улыбнулся — но в этой улыбке было больше, чем просто реакция на боль.
— У меня есть раны посерьезнее… — Его голос стал ниже. — Которые можешь вылечить только ты.
Я застыла с повисшей рукой в воздухе. В горле пересохло. Эти слова пронзили сердце насквозь, отозвались дрожью в пальцах. Все, что он сказал, было болью, признанием и просьбой одновременно.
— Коул…
Я не знала, что сказать. Может, слов и не нужно было.
Я аккуратно наклеила пластырь на рану. Коул не отрывал от меня глаз, и этот взгляд обжигал сильнее, чем перекись. Горячий. Пронзительный. Открытый.
— Спасибо, — прошептал парень и вдруг коснулся губами моих запястий. Словно благодарил мое сердце, мою душу. И я почувствовала, как по телу прокатилась волна — мягкая дрожь, в которой смешались любовь, желание и что-то почти святое.
Я потянулась к нему, обвивая руками его шею, чувствуя, как его ладони легли на мою талию — крепко, жадно, будто он боялся, что я исчезну — исчезну из его рук, из этой ночи, от него самого.
Он прижался ко мне, и поцелуй, вспыхнувший между нами, оказался стремительным, требовательным, как пламя, которому слишком долго не давали гореть. Наши губы встретились с жаждой, с тоской, с болью, наконец нашедшей выход. Он не спрашивал, не ждал — он забирал, и я позволяла, потому что сама хотела раствориться в нем.