— Я привезла Коула.
— Привезла? — Она кивнула с холодной усмешкой. — Ну что ж, молодец. Спасла — и хватит. Теперь проваливай.
Я сделала шаг назад, но тут же остановилась, выпрямившись.
— Нет. — Голос был тихим, но звучал твердо. — Я останусь.
— Ах, останешься? — Она словно прыснула ядом. Она подошла чуть ближе ко мне. — А где ты была раньше, когда он ночами не мог заснуть от боли? Когда ходил с потухшим взглядом, как призрак, ждал хоть одного сообщения от тебя?
Я опустила глаза, но она подошла ближе.
— Думаешь, я не видела? Не понимала, что между вами что-то было? Ты околдовала моего мальчика! Завела, разбередила сердце, а потом исчезла — как последняя трусиха!
Она ткнула пальцем в мою грудь.
— А теперь пришла смотреть, как он умирает?
— Нет! — Выкрикнула я. — Я пришла, потому что люблю его!
Глаза напротив шокировано округлились.
Да что там! По моему телу пробежал табун мелких мурашек, пока признание осело в сознании. Это было впервые, когда я сказала об этом кому-то другому. Так открыто. Смело.
— Любишь?.. — Она фыркнула. — Ты даже не знаешь, что это такое. Любовь — это быть рядом, даже когда страшно. Даже когда больно. А ты просто бросила.
Я стиснула кулаки.
— Я его не бросала. Я улетела к бабушке — своей. В ту же ночь, когда мои родители решили, что мы уезжаем, я писала ему. Он не ответил.
— Потому что был раздавлен! Потому что ты разрушила в нем все, во что он верил!
Я не выдержала.
— А вы? Вы его так защищаете… Но где были вы, когда он тонул в своих травмах? Почему не спасли? Почему не вытащили, если я такая ужасная?!
Женщина шагнула ближе, почти соприкасаясь своим телом к моему. Ее глаза полыхали, но вдруг…что-то мелькнуло в них. Мелькнула боль. Понимание. Сожаление.
И в эту секунду... Дверь палаты скрипнула.
Мы обе обернулись.
На пороге стоял Коул.
В белой больничной рубашке, осунувшийся, бледный, с запавшими глазами. Но живой. Он опирался на косяк, дрожа, но держался прямо. И смотрел — на нас. Прямо. Четко.
— Довольно, бабушка. — Голос его был хриплым, но в нем чувствовалась сила.
— Коул, ты не понимаешь... — Начала женщина.
— Понимаю. И прошу тебя уйти. Сейчас.
Она хотела возразить, но Коул продолжил:
— Я – не ребенок. Это моя жизнь. И если ты меня уважаешь — оставь нас наедине.
Он не повысил голос. Но в его тоне было столько твердости, что она опустила руки.
Последний взгляд — колючий, обиженный, но с ноткой...смирения. И женщина молча удалилась. Ее шаги стихли за поворотом.
Я стояла, не двигаясь. Не зная — можно ли подойти.
Коул устало посмотрел на меня, взгляд смягчился.
— Проходи, Мия.
Я прошла внутрь, закрыв за собой дверь, и прижалась спиной к прохладной деревянной поверхности — как будто только она могла удержать меня от того, чтобы не распасться на части. Комната была тихая, наполнена тяжелым дыханием и еле слышным гулом аппаратов. Коул медленно опустился в кресло у окна — все так же бледный, будто сама тень от боли. Едва дышащий.
Он сидел, глядя в темнеющее стекло, пока не почувствовал мой взгляд. Мы встретились глазами — и время будто остановилось. Все остальное исчезло: стерильные стены, приглушенный свет, прошлые обиды. Остались только мы — два человека, слишком надломленных, чтобы говорить громко, и слишком связанных, чтобы отвести взгляд.
— Я думал, ты звонила попрощаться, — наконец сказал он. Хрипло, будто эти слова резали изнутри.
Я чуть качнула головой, сдавленно выдохнув:
— Коул, у меня бабушка тяжело больна. У нее онкология. В тот вечер, когда я вернулась домой, родители уже ждали меня с чемоданами в руках. Мы уехали в аэропорт сразу. Я звонила тебе, чтобы предупредить...
— Черт...
Он закрыл лицо руками, провел пальцами по волосам — резкое, нервное движение.
— Прости меня, — прошептал Коул.