— Я не знаю…с чего начать. — Голос дрогнул, но я заставила себя продолжить: — Наверное, с того, что я до сих пор не верю, что стою здесь… Когда я писала эту книгу, я писала ее вовсе не ради победы. Я писала, чтобы спастись, чтобы излечить свою искалеченную душу. Чтобы напомнить себе, кто я внутри — та, что настоящая. Чтобы не потерять голос в мире, который так часто просит нас молчать.
Я ненадолго замолчала. Снова подняла глаза.
Коул сидел, словно застыв, на верхних рядах, но в его взгляде было все: поддержка, гордость, нежность, волнение и бесконечная любовь. Его карие глаза светились — не от огней сцены, а от искреннего трепета. Почти благоговения.
— И я хочу сказать спасибо тебе, мой муж. — С губ сорвался плаксивый смешок. — Все, что я сегодня представляю из себя, это благодаря тебе. Спасибо, что вывел меня из тьмы собственных страхов, чужих мнений и общественных ярлыков. Спасибо, что вырвал меня из цепей стереотипных норм и правил. — Я сделала глубокий вдох, не отрывая взгляда от родных глаз вдалеке. — Ты показал мне, что чувствовать — не значит быть слабой. Что бояться — не значит предавать себя. Что любовь… — Я сделала паузу, и голос стал мягче. — Любовь — это когда даже в самых трудных решениях ты чувствуешь чье-то сердце рядом. Даже если вас разделяют мили, страхи или чужие мнения, вы находите путь друг к другу, несмотря на то, сколько раз сворачивали не туда.
Я опустила взгляд и позволила себе легкую улыбку.
— Эта книга о нас, для нас и благодаря нам! Мой муж. Мой книжный мужчина. Мой лучший друг. Любовь моей жизни… Книга о том, как, несмотря ни на что, мы выбрали друг друга. Мы выбрали любовь. И я выберу ее снова. И снова. Я выбираю ее каждый день. Потому что я люблю тебя.
Зал взорвался аплодисментами. Но я уже ничего не слышала. Я смотрела только на Коула.
Он слегка наклонился вперед, будто хотел оказаться ближе, даже на этом расстоянии. Его губы беззвучно прошептали:
— Я люблю тебя.
И теперь я знала: все только начиналось.
тгк: Записки странников
Эпилог. Коул
пять лет спустя, дом, Сан-Диего
Коул
С недавних пор каждое утро стало для меня самым лучшим в жизни. И все это лишь потому, что, просыпаясь, я видел рядом ее. Ту, кто дарила мне такую мальчишескую, легкую улыбку, что даже самые тяжелые мысли растворялись в ней.
Прошлая ночь была для Мии мучительной — токсикоз не оставлял ей покоя. Я провел всю ночь с женой над унитазом, когда она нещадно страдала. Рвота не давала ей ни минуты покоя. Но сейчас, глядя на ее умиротворенное лицо и волосы цвета карамели, разбросанные по подушке, я чувствовал, как в груди разливалось что-то теплое и нежное.
Я едва коснулся губами ее волос, пропитанных терпким запахом жасмина, оставив легкий поцелуй, и тихо вышел из спальни, стараясь не разбудить жену, и направился в ванную.
Вспенив средство для бритья в ладонях, аккуратно нанес густую белую пену вдоль линии нижней челюсти. Бритва скользила плавно и точно, подчеркивая форму, придавая короткой щетине опрятный и ухоженный вид.
Когда закончил умываться, вдруг послышались быстрые, легкие шаги. Повернув голову в сторону двери, я увидел Кайдена — его глаза светились любопытством и радостью, а улыбка озаряла все вокруг.
— Доброе утро, пап, — зевнул малыш, сонно потирая глазки.
— Привет, сынок, — я наклонился, чтобы подхватить его на руки. — Пойдем умываться?
— Да, — кивнул он, все еще не полностью проснувшись.
Я согнул ногу в колене и осторожно опустил ребенка на свое бедро, протягивая ему зубную щетку, а сам потянулся к стакану, чтобы набрать воды.
— Отлично, Кай, — подмигнул я своему маленькому отражению в зеркале, вытирая ему рот от остатков зубной пасты.
Вдруг он указал пальцем на мою бритву.
— А что это?
— Это бритва, солнышко, — ответил я, гладя его по нежным щечкам. — Когда у тебя появится щетина, с помощью бритвы будешь сбривать ее.
— Но у меня уже что-то есть, пап, — нахмурился он, трогая гладкую кожу.
Я наклонился ближе, улыбаясь:
— Дай-ка посмотрю… Точно, есть! Уберем?
Глаза-хамелеоны, унаследованные от его мамы, загорелись в зеркале, и я нежно потрепал его по шелковистым черным волосам.